АПРЕЛЬСКАЯ ПУСТОТА

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников о символической  дате, Гумилеве и конце света. 

У Набокова есть такой стишок. Про весну. 

Был день как день. Дремала память. Длилась

холодная и скучная весна.

Внезапно тень на дне зашевелилась –

и поднялась с рыданием со дна.

О чем рыдать? Утешить не умею.

Но как затопала, как затряслась,

как горячо цепляется за шею,

в ужасном мраке на руки просясь.

Пока длится этот невозможный холодный апрель, лежит перед тобой пыльная сухая земля, надо успеть сойти с ума поосновательней. Хотя, кажется, куда уж больше?

Выяснилось, однако, что есть куда.

… Недавно пришел делать визу. Виза – дело полезное: хочу в Париж – поехал в Париж, хочу в Рим – поехал в Рим.

Заполнил анкету. Долго заполнял, старательно: аж язык от усердия высунул. Адрес, телефон, место работы.

Отдаю анкету моему товарищу, чтоб он в папку убрал. Он смотрит на лист: «Еще дату надо поставить», – говорит.

Дата – дело нехитрое. 17-ый год. 17-ое апреля.

Пишу эти цифры  в графе. Опять язык высунул.

Он смотрит и говорит: – Вы совсем уже, Дмитрий Борисович?

– А что не так? – испугался. – Число не то?

– Век, – отвечает.

Смотрю – и правда!

17 апреля 1917 года написал.

Мало того, что в тот день 10 апреля было (это уже мелочи), но год, год! Еще и революционный год начертал.

Пришлось всю анкету переписывать.

Но меня это тогда поразило. 

Ведь всего сто лет прошло после революции. Одна человеческая  жизнь, если ты долгожитель и если не пить и не курить.

Сто лет, но каких.

Ведь как подумаешь, как много крови, гноя и кишок утекло всего за какие-то сто лет, сколько людей выкрикивало что-то беспомощное, ползало по земле, умоляло о пощаде. Предавало друзей и любимых.

Или не умоляло. Говорят, например, Гумилёв перед расстрелом вёл себя очень достойно.

О мужественном поведении Николая.Гумилёва даже  в ЧК ходили  легенды. Сам же он писал из тюрьмы жене: «Не беспокойся обо мне. Я здоров, пишу стихи и играю в шахматы». На фотографии, которое сделали в ЧК, на его лице явно видны ссадины. А он был спокоен и при аресте, и на допросах.

картинка к весне

Георгий Иванов в воспоминаниях о нем писал: «Семилетний Гумилев упал в обморок от того, что другой мальчик перегнал его, состязаясь в беге».

В тюрьме Гумилев в обморок не падал.

«…так же спокоен, как когда стрелял львов, водил улан в атаку, говорил о верности «своему Государю» в лицо матросам Балтфлота».  Это опять Георгий Иванов.

Чекист Дзержибашев, почему-то свободно входивший в литературные круги (но мы ведь и историю про Мандельштама знаем, как тот  рвал белые бланки ордеров  знакомца-чекиста Блюмкина, который похвалился перед ним, что может вписать туда любое имя – ну так значит, и этот чекист в мандельштамовскую компанию был принят)  и «внушавший знакомым какую-то неизъяснимую симпатию»,  восхищался мужественным поведением Гумилёва на допросах.

Перед расстрелом Гумилёв написал на стене камеры несколько строчек: «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь». А Сергей Бобров, автор «Лиры лир», редактор «Центрофуги», сноб, футурист и кокаинист, близкий к В.Ч.К. и, возможно, сам  чекист, встретив после расстрела Гумилева М. Л. Лозинского, «дергаясь своей скверной мордочкой эстета-преступника, сказал, между прочим, небрежно, точно о забавном
пустяке»:
— Знаете, шикарно умер. Я слышал из первых рук. Улыбался, докурил папиросу…
Фанфаронство, конечно. Но даже на ребят из особого отдела произвел
впечатление. Пустое молодечество, но все-таки крепкий тип. Мало кто так
умирает.

Кстати, родился Николай Гумилев тоже в апреле.

Впрочем, рождались в апреле и умирали в августе так, как умер Гумилев,  не все.

Вот фрагмент из «Железного потока» Серафимовича.

«Стали рубить детей. Атаманша на коленях волочилась с разметавшимися косами, неотдираемо хватаясь за их ноги. Один укоризненно сказал: — Чого ж кричишь, як ризаная? От у мене аккурат як твоя дочка, трехлетка… В щебень закапалы там, у горах, — та я же не кричав. Срубил девочку, потом развалил череп хохотавшей матери».

Или вот еще – не менее тошнотворное. «Из поповского дома выводили людей с пепельными лицами, в золотых погонах, — захватили часть штаба. Возле поповской конюшни им рубили головы, и кровь впитывалась в навоз».

… И  вот я собираю всё это  – из разных источников – а думаю о другом.

Когда-то я посмотрел би-би-сишный научно-познавательный фильм про то, что через пять миллиардов лет наша Земля сгорит в пламени Красного гиганта, который образуется из нашего привычного Солнца.

И будет висеть наша Земля (уже опустевшая, выжженная, со сдутым в безвоздушное пространство озоновым слоем), как маленькая отважная собачка перед мордой огнедышащего гигантского льва. И никто ее не спасет.

Да и нечего будет там спасать.

Жалкий каменистый комочек, на котором мы пять миллиардов лет тому назад любили друг друга, предавали, убивали, втаптывали в навоз, писали последние слова на стене камеры, ходили за хлебом и молоком, прижимались друг к другу в ночи. Называли этот комочек Землей.

Но она все равно висит теперь в космосе –  через пять миллиардов лет – перед неотвратимой гибелью,  держится достойно, напоследок курит.  Как Гумилев.

И ни о чем не жалеет.

И как бы говорит Солнцу: «Это не ты меня, а я тебя забаню!»

Вот так и надо расчищать свою жизнь. Радоваться, что кто-то остался навсегда позади. Забывать людей, уходить, бросать, отказываться от них навсегда. Не прощать.

И банить, банить, банить. Чтоб ни слуху, ни духу. Чтоб стереть из жизни, из памяти телефона,  из бесконечных интернет-сетей, отправить в никуда, перевернуть песочные часы.

И никаких там тебе рыдающих  теней, поднявшихся в апреле со дна.
Не надо плакать. Мне нечем тебя утешить, о тень!
Раньше надо было плакать и думать.

Раньше надо было горевать.