Алла Лескова – о неизбежном.

Что ни напишешь — все банальность и потому пошлость.
Напишешь, что жизнь пролетает мгновенно — банальность. Кто так не пишет и не говорит? Все.
А между тем… жизнь очень быстро проживается.
Я помню свои ощущения от фильма «Доживем до понедельника», школьницей еще была.
Помню актрису  Ольгу Жизневу, тогда она мне очень пожилой казалась, с шалью на плечах, классическая мама с добрым лицом и банальной материнской грустью в глазах.
Особенно когда обижалась на сына-Тихонова, что приходит с работы и молчит, молчит. Ест молча, потом к себе идет.
«А старуха еще жива! А старухе еще поговорить с сыном охота! Узнать, как у него дела! А старухе…» — выговаривала она свою горечь сыну.
Ну, что привязалась, лишь бы нудеть, думала я тогда про эту старуху, пусть симпатичную и добрую.
Но голову не успела повернуть — и вот ловлю себя на том, что Ольгу Жизневу, ту маму Тихонова в фильме, напоминать стала.
Когда жду сына, жду…  А он придет, спросит, как дела, и к себе. В свою жизнь.
Или только начнешь фразу, еще даже не звуки, фонемы произнесешь, — а тело его молодое красивое уже в полуразвороте, уже уйти ему охота, иногда договариваю прямо в спину.
И тогда полное ощущение, что захлопнулась крышка гроба.
Знаю, что не права,  все идет правильно, своим чередом, что обижаюсь несправедливо, хотя мне пока не столько лет, сколько маме Тихонова в фильме, а что поделать с чувством? Ничего. Это же чувство, а только оно не врет…
Разве что честно признать, что и чувства бывают несправедливыми, что сын прекрасный, не один раз проверено.Что свою жизнь надо делать самой, как делают они, дети, свою, уже свою, уже сами… САМИ.
И тогда тебя выталкивает, как пробку из бутылки, и  несешься к зимнему морю, как к лучшему и единственному другу, быстрее, быстрее хочешь увидеть его, чтобы сразу стало легче.  Припасть глазами.
И видишь наконец.
И говоришь вслух, все равно никого нет, одна ты как сумасшедшая в такой холод несешься к морю, и говоришь: ну здравствуй, наконец-то, какое счастье, что ты есть.
Пошлость эту говоришь и банальщину, да еще вслух, ужас.
Но говоришь. Потому что так чувствуешь. А что с чувством сделаешь? Ничего.
А потом четыре часа идешь вдоль кромки, и нигде, нигде, ни с кем и никогда тебе не будет лучше. Теперь.