Дмитрий Воденников о паразитах, страшном детстве и кислом Горьком.

В Нижним Новгороде всего круглей земля.

Еще и всего плодородней. Народила кучу знаменитостей. Например, Максима Горького. А многих воспитывала, учила уму-разуму. Того же  Василия Розанова. Ну как учила? Через пень колоду.

Дело в том, что  Василий Васильевич Розанов чувствовал себя на этой земле круглой сиротой. Собственно, сиротой он и был. Рано потеряв родителей,  он бы, конечно, совершенно погиб, если бы не старший брат, Николай: подобрал, приютил,  обеспечил, дал образование,  «словом, был отцом».

«О, моё страшное детство… О, моё печальное детство… Почему я люблю тебя так, и ты вечно стоишь передо мной… «Больное-то дитя» и любишь».

В известный час дня подросток Розанов входил в определенную комнату, садился на определенный стул, съедал две тарелки, жидкого и твердого, говорил куда-то в угол «спасибо» и возвращался в свою комнату. Спал, затем пробуждался, приходил опять на тот же стул в той же комнате и выпивал два, а при смелости и три стакана чаю, опять повторял в угол «спасибо» и, вернувшись к себе, зажигал лампу. «Да, завтра уроки, надо приготовить уроки». Раскрывал журнальчик, смотрел: «пятница» — такие-то уроки, и, припоминая пять учительских физиономий, вспоминал, что один учитель что-то как будто задал, но не прямо, а косвенно, второй велел что-то повторить, третий задал так много, что все равно не выучить, четвертый — дурак и его все обманывают,  пятый урок — физика и будут опыты. И Василий  Васильевич облегченно вздыхал: «Значит, ничего не задано». Все пять книжек, по всем пяти урокам, клал друг на дружку и совал в угол стола, чтобы завтра не искать. «Значит, все готово к завтраму!»

Так было и в Симбирске, и в Нижнем. 

Правда, в Нижнем он эту ненавистную гимназию и закончил. В 1872 году.

Но мучился он несовершенством мира и себя – страшно.

С детства он знал, что и сам он безобразен, и  фамилия у него гадкая.  Шел однажды по улице, поднял глаза (странный все-таки русский язык: как будто он чьи-то глаза с земли поднял), а там на вывеске: «Немецкая булочная Розанова».

Ну, так и есть, озарило юного Василия Васильевича: все булочники «Розановы», и, следовательно, все Розановы — булочники. Хуже его фамилии только «Каблуков» (секретарь Религиозно-Философского общества): это уже совсем позорно. Ужасно неприятно носить неприятную себе фамилию. «Я думаю, — продолжал Розанов, — Брюсов постоянно радуется своей фамилии».

(Бац, — и щелбан Бюсову. Это по-нашему.)

Но и в этом Василий Васильевич ошибся. Не всё было гладко и в детской жизни Брюсова. Отец Брюсова был не только купцом незадачливым, но  еще и воспитателем доморощенным: хотел построить воспитание своего ребенка-первенца на основах твердых и рациональных, шестидесятнических: никаких нянек, а то задурят голову малыша сказками да гаданьями, хотел уберечь от вымыслов и веры в чудесное. Воспитать реалистом и атеистом. Промахнулся. То-то Брюсов своего «Огненного ангела» потом написал.

… Я иду по вечереющему Нижнему Новгороду и вдруг вижу надпись: «Задачу искупления выполнит забвение». Ну это спорно. Всегда найдется, кто напомнит о твоем проступке или сплетню некстати вспомнит. Писатели люди трудные. Многое сочиняют и не только в книгах.

«Я не могу еще знать ни имени, ни адреса доктора, ибо лицо, которое могло бы сообщить мне это, выехало на Украину с официальным поручением». Так написал Максим Горький Лиле Брик. (Прям как про гоголевский нос: «лицо выехало».)

Оказывается, Максим Горький пустил слух, что у Владимира Маяковского – сифилис.

Но Лилю  Брик всегда было трудно остановить.

«Мы были тогда дружны с Горьким, бывали у него, и он приходил к нам в карты играть. И вдруг я узнаю, что из его дома пополз слух, будто бы Володя заразил сифилисом девушку и шантажирует ее родителей. Нам рассказал об этом Шкловский. Я взяла Шкловского и тут же поехала к Горькому. Витю оставила в гостиной, а сама прошла в кабинет. Горький сидел за столом, перед ним стоял стакан молока и белый хлеб – это в 19-м-то году! «Так и так, мол, откуда вы взяли, Алексей Максимович, что Володя кого-то заразил?» – «Я этого не говорил». Тогда я открыла дверь в гостиную и позвала: «Витя! Повтори, что ты мне рассказал». Тот повторил, что да, в присутствии такого-то. Горький был приперт к стене и не простил нам этого. Он сказал, что «такой-то» действительно это говорил со слов одного врача. То есть типичная сплетня».

… И ведь действительно не простил.  Алексей Максимович и после смерти Маяковского продолжал упорствовать. Правда, намеками и околичностями.

Когда первого и главного певца революции не стало, в журнале «Наши достижения» в статье «О солитере» Горький написал:

«Мещанство, как целое, чрезвычайно похоже на солитер: оно тоже паразит, тоже существует, питаясь чужими соками (…).  Основное свойство каждого отдельного мещанина – его убеждение в том, что он – «единственный». (…) Миллиарды рублей вырабатывает крестьянин и рабочий (…). Но – лирико-истерический глист пищит: «Тов. Горький! Застрелился Маяковский – почему? Вы должны об этом заявить. История не простит вам молчание ваше».

«Единственный» И. П.! Маяковский сам объяснил, почему он решил умереть. Он объяснил это достаточно определённо. От любви умирают издавна и весьма часто. Вероятно, это делают для того, чтоб причинить неприятность возлюбленной.

Лично я думаю, что взгляд на самоубийство как на социальную драму нуждается в проверке и некотором ограничении. Самоубийство только тогда социальная драма, когда его вызвали безработица, голод. А затем каждый человек имеет право умереть раньше срока, назначенного природой его организму, если он чувствует, что смертельно устал, знает, что неизлечимо болен и болезнь унижает его человеческое достоинство».

Конец цитаты. Я специально выделил курсивом этот горьковский упорный намек.

Эх, Максимыч, Максимыч, тому ли тебя учили в нижегородской гимназии?