Дмитрий Воденников о Бунине, прощании с жизнью и благодарности.

Бунин боялся, что после смерти в его гроб заползет змея. Даже не просто в гроб, а в череп. Что ему, в сущности, до того, что уже будет не с ним, с Буниным?  Но он боялся. Такая вот литературная фобия. То ли от вещего Олега приползшая, то ли от Гоголя.

Гоголь тоже боялся, но не змей, а пиявок. И, как специально, по иронии склизкой судьбы, его этими лечебными пиявками в последние годы врачи и мучили.

Он  был уже очень худой (ел меньше нынешней какой-нибудь девчонки, измученной анорексией:  1-2 ложки капустного рассола в день плюс овсяной отвар, ну и изредка чернослив), но его погружали в ванну, а голову поливали холодной водой. Вообще это похоже на пытку, но такова была тогдашняя  медицина. И она этой пыткой Гоголя мучила.

Но хуже всего, конечно, были пиявки. Ему ставили их (вынув пинцетом из банки, как живые шприцы) прямо на лицо, а он слабой рукой истерически пытался смахнуть гроздья этих черных червей, вцепившихся ему в  ноздри.

О боже! Что вы знаете об ужасе сколециофоба? А Гоголь знал. «Снимите пиявки, поднимите ото рта пиявки», — стонал и метался Гоголь.  – «Снимите!»

Бесполезно. Пиявки с лица не снимали.

В этом живом аду Гоголь и умер. Бунину же повезло больше.

Где-то я прочитал, что он умер во сне. Тихо и безболезненно. Ну, может, мелькнул на прощание сон: какая-нибудь занавеска, взвилась, скользнула по лицу – хотя, скорее всего, нет. Просто спал, провалившись в темноту, из темноты в темноту и ушел.

Но оказалось, что это неправда.

…Как написала 13 ноября 1953 года Вера Николаевна Бунина,  сперва он почему-то попросил почитать ему письма Чехова (вот удивительно: что может быть интересным в письмах Чехова, когда ты знаешь, что уже скоро умрешь? да хоть в любых письмах?), потом попросил ее лечь.

— Ты хочешь, чтоб я  с тобой легла? – уточнила она.

— Да.

Дальше следует совершенно удивительное: «Но ведь нужно и умыться, и кой-что было сделать в кухне. Затем, это было 12 ч., я, вытянувшись в струнку, легла на его узкое ложе».

Это почему-то трогает больше всего. Пошли бы мы, зная, что нашего человека, которого мы любим, не станет через час, что-то там делать на кухне? И в ванной? Умываться, переодеваться, убирать хлеб. Но мы не знаем, что они уже – всё… Вот и идем, моемся, гремим чайником.

«Руки его были холодные, я стала их согревать, и мы скоро заснули. Вдруг я почувствовала, что он приподнялся, я спросила, что с ним. „Задыхаюсь“, „нет пульса… Дай солюкамфр“. Я встала и накапала двадцать капель… „(…)  „Мне очень нехорошо“. (…). Он сел на кровать. И через минуту я увидала, что его голова склоняется на его руку. Глаза закрыты, рот открыт. Я говорю ему — „возьми меня за шею и приподнимись, и я помогу тебе лечь“, но он молчит и недвижим… Конечно, в этот момент он ушел от меня… Но я этого не поняла и стала умолять, настаивать, чтобы он взял меня за шею. Попробовала его приподнять, он оказался тяжелым. И в этот момент я не поняла, что его уже нет».

—  Это всё-таки поразительно до столбняка! Через некоторое очень малое время меня не будет – и дела и судьбы всего, всего будут мне неизвестны!.. И я только тупо, умом стараюсь изумиться, устрашится! – так написал Бунин 2 мая 1953 года в своем дневнике. И это была его последняя запись.

То есть, не боялся. За это нельзя не уважать.

Как и реакцию самой Веры Буниной:

«… Вообще атмосфера всех этих пяти дней была необыкновенно легкая. Не удивляйтесь, я думаю потому, что все было насыщено одним чувством скорбной любви, я чувствовала, что все в горе, а не только жалеют меня и сочувствуют мне. (….) … никакой не было фальши. Ко мне приходили и небогатые люди, приносили деньги, моя помощница, в которой Иван Алексеевич души не чаял, принесла мне пятьдесят тысяч, — она копит на памятник своему мужу, я уже не говорю о том, что кто только не убирал комнаты, не подметал полы, не стряпал, я, понятно, была не в состоянии что-либо делать. И, несмотря на горе, в моей душе останется навсегда чувство несказанной радости от того, что я увидала от людей».

Только – «приляг со мной», только «почитай мне письма Чехова», только чувство несказанной радости от того, что  «я увидела от людей».