Дмитрий Воденников о зиянии пространства, насекомых и жестокости баснописцев.

Она идет по жизни, смеясь. Она  летит в восторге любви  в зенит лета. Она бредет, опустив прозрачные  крылья,  под проливным дождем осенью по раскисшему полю. Она – это Королева Драмы.

Есть такой яркий женский типаж.

У Тэффи она хрестоматийно описана:

«У нее подняты брови трагическими запятыми и полуопущены глаза. Кавалеру, провожающему ее с бала и ведущему томную беседу об эстетической эротике с точки зрения эротического эстета, она вдруг говорит, вздрагивая всеми перьями на шляпе:  – Едем в церковь, дорогой мой, едем в церковь, скорее, скорее, скорее. Я хочу молиться и рыдать, пока еще не взошла заря.

Церковь ночью заперта.

Любезный кавалер предлагает рыдать прямо на паперти, но она уже угасла. Она знает, что она проклята, что спасенья нет, и покорно склоняет голову, уткнув нос в меховой шарф.

– К чему?».

Тэффи давно нет (умерла в Париже, похоронена на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа), но дело ее рук живет.

Куда ни плюнь, везде – Королевы Драмы. Особенно в интернете. Но и в живой природе тоже встречаются.

Всегда на взводе, всегда чуть не в себе, всегда в тумане (включая родословную: то ли у нее в роду цыганки были, то ли эскимоски, неважно),  какие-то цацки на шее гремят, вместо шапки – цветы,  юбки узкие (или наоборот слишком широкие), каблуки. В кольцах – узкая рука (если повезет).

Может быть блондинкой, может быть брюнеткой.

Главное, чтоб не лысая.

Лысые – королевами драмы не бывают.

— Фрэнды и подписчики! – пишет с утра такая. – Я плохо спала! Всю ночь рыдала в подушку. Думала, сокрыть в глубине, но сейчас я вам всё расскажу.

И вываливает.

То ее, беднягу,  травят, то не травят, то еще какая-нибудь напасть.

У меня такса дома живет, зовут Чуней. Второе имя —  Жозефина. Вот у нее тоже что ни день – драма. Я привык.

Но тут и со мной приключилось ужасное.

Сломалось у меня окно. Ну не то чтоб сломалось, но что-то в механизме разладилось: закрыть до конца нельзя. Щель. Пока лето, это не страшно (я вообще сплю с открытым балконом), поэтому сейчас я не унываю: пою, танцую, о неотвратимом будущем не думаю.

Но увидел я недавно макросъемку морды муравья.

Вы вообще его видели? Нет?

Это ужас.

Лицом – Чужой, этакий железобетонный голливудский убийца: какие-то ужасные  кривые щетинки на подбородке, усики прямо из глаз торчат (ах, это же не глаза!), жесткая броня, бррр.

Такой муравей – хуже Берии.  Понятно, почему о нем, о Лаврентии,  и вспоминать не хочется. И не только Корнею Чуковскому.

«10 июля [1953, в этот день было объявлено об аресте Берии]. <…> Мы пошли к Сельвинскому, с ним — к Ираклию. Говорили они о Берии, гадали о Берии, проклинали Берию, ужасались Берией, так что мне наконец стало скучно, как ребенку в церкви».

Вот и мне про щель и муравья – думать скучно.  Хочется играть.

Попрыгунья Стрекоза
Лето красное пропела;
Оглянуться не успела,
Как зима катит в глаза.

Прочитал это предостережение, полез уточнять истоки басни. Выяснилось, что Крылов ее просто спер.  У Лафонтена. Который в свое время прибрал сюжет этот у Эзопа (у Эзопа – нетрудно, он же раб, существо бесправное).

В первом же комментарии к истории создания басни читаю: «Это подходит сегодняшней ситуации в России. В телевизоре одни песни, пляски и интеллигенция,  защищающая западные ценности. А об основе про рабочих и крестьян забыли. А ведь заводы, фабрики и фермеры — от них зависит наполняемость бюджета России и Регионов».

Наш человек. Тоже королева драмы. Хоть по подписи вроде мужчина.

Но более интересным  оказалось вот что. У Эзопа и Лафонтена – два героя-то  однополые.

У Эзопа – это кузнечик и муравей. У Лафонтена – это муравьиха и цикада.

И только Крылов добавил в басню эротизма.

Тут именно отказ мужчины помочь женщине.  Это кряжистый крестьянин-кулак отказывает институтке. В 1917 году. Смеется над ней.

Всё прошло: с зимой холодной
Нужда, голод настает;
Стрекоза уж не поет:
И кому же в ум пойдет
На желудок петь голодный!

Муравей Крылова жесток и глумлив. Куда до него муравьям и муравьихам Эзопа и Лафонтена. У последних однополые (каждый  в своей паре) Кузнечик и Цикада просят всего лишь еды, ибо дом у них есть. У нашего же Крылова Стрекоза просит именно приюта.

Даже Лот дал убежище  двум ангелам под видом странников. Хотя в те время люди вполне себе спокойно могли переночевать где-нибудь в поле. В конце концов,  там – в той лотовой библейской местности –  прекрасный субтропический климат.  Накрылись бы плащами и заснули. Не замерзли бы. Но Лот именно настаивает. Он знает,  чем может кончиться их ночлег у ворот этого развратного города.

Он знает,  а Муравей – нет. Муравей не в курсе, чем кончится пребывание Стрекозы на свежем воздухе в том краю, где пять месяцев зима. Которая не только Наполеона сгубила и Гитлера, но и невинную плясунью на своих же собственных костях ухондохает. (Хотя какие кости у стрекозы? Один хитин.)

Чем всё  могло кончиться для двух ангелов – мы  читали в детстве. Даже в советское время. Была такая книга  «Библейские мифы». Ты читал, и сердце нехорошо замирало.

«Городские жители, содомляне, от молодого до старого, окружили дом. И вызвали Лота, и говорили ему: Где люди, пришедшие к тебе на ночь? Выведи их к нам; мы познаем их» (Бытие  19:4-5)

И что-то тебе подсказывало, что слово «познаем» не имеет отношения к арифметике.

Но настоящий христианин (в душе), праведник Лот отвечал: «Вот у меня две дочери, которые не познали мужа; лучше я выведу их к вам, делайте с ними, что вам угодно; только людям сим не делайте ничего, так как они пришли под кров дома моего» (Бытие 19:8).

В общем, королева драмы – тут уже Лот.

Отдать родных дочерей ради спасения только что встреченных путников.  Образцовый  папаша!

Помертвело чисто поле;
Нет уж дней тех светлых боле,
Как под каждым ей листком
Был готов и стол и дом.

В библейской истории всё кончилось хорошо (ну как хорошо? относительно; потом дочери выкинули одну шутку со своим отцом, но это уже за пределами нашей темы о Муравье и Стрекозе), а вот в басне Крылова не очень.

«А, так ты…» – «Я без души
Лето целое всё пела».–
«Ты всё пела? это дело:
Так поди же, попляши!»

… У меня сломалось окно на кухне. Бывает с новыми окнами такая беда. Закрывается не до конца. Зияет щель. Сейчас, когда тепло, это неважно.

Но нет-нет, да и потянет оттуда хтоническим ужасом.

И теперь королева драмы – я.

Ибо я-то знаю: лето пролетит быстро. Лютики-цветочки, гладь пруда и всё такое – не вечно.

Окно со сломанной защелкой ждет тебя, караулит. Открывает свой покрытый неровными щетинками рот, шевелит усиками. Ждет.

А потом  — зима, дует в щель, стрекоза уж не поет,  хохочущий в своей берлоге запасливый макабрический муравей, зимний ветер,  колючий снег,  поругание ангела,  смерть.

Обещанный, наконец, всем королевам и королям драмы вечный покой.