Дмитрий Воденников о трамваях, потерянной калоше и древнем инвалиде.

Летит трамвай, звенит трамвай, несется через Азию, через Африку, через половину мира. Никто не знает, сколько там потерянных вещей. (Поэты же такие люди: им подавай громы, ворон, лютню – нет, чтоб в кошельке пересчитать.)

Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.

Это – Гумилев; вы, конечно, узнали. А это трамвай Елены Шварц. Там тоже об оставленных пассажирами вещах – не густо.
Мне нравятся стихи, что на трамвай похожи:
звеня и дребезжа, они летят, и все же,
хоть косо, в стеклах их отражены
дворы, дворцы и слабый свет луны,
свет слепоты — ночного отблеск бденья,
и грубых рифм короткие поленья.
Ну хоть поленья есть, и то слава богу. Будет чем согреться зимой.

А вот трамвай Бродского:

Ты плыви, мой трамвай,
ты кораблик, кораблик утлый,
никогда да не будет
с тобою кораблекрушенья.
Пассажиры твои –
обобщенные образы утра
в современной песенке
общественных отношений.

Кстати, Иосиф Бродский, вышедший давно к тому времени из наших российских общественных отношений, уже в 1990-х говорил, что, когда он думает о родном городе, он представляет себе все же старого типа трамваи: с деревянными сиденьями и характерным звуком электромоторов. Но про потерянные вещи опять умолчал.

А меж тем их в трамваях было много.

«В 6 часов 13 минут пополудни, — написано в одной докладной в двадцатые годы двадцатого столетия, — в вагоне номер 243 кондуктором номер 712 найдена мужская левая колоша с дыркой величиной в медный пятак».

Впрочем, в 1929 году мужской левой калоше счастья в бюро потерянных вещей было не одиноко.

Там же, в общем хламе, растолканные по ячейкам, напрасно дожидались рассеянных хозяев и черный кошелек («пусто» — было написано в толстой отчетной книге), и старый портфель (тоже пусто, ну что за жизнь!), грязные мужские кальсоны (не хочу даже думать), буханка ржаного хлеба (смотрите, не сдоба!), зонтик, исправная швейная машинка, вексель на 303 рубля, дамский лифчик (о боже!) и даже одна дохлая кошка. (Но кошку, наверное, все-таки выбросили: на склад не понесли.)

Ах да. Еще бусы. Бусы коралловые. Бусы стеклянные. Шины автомобильные. Клетка с чижами. Труба граммофонная. Спальная перина пуховая. И пишущая машинка «Ундервуд». (Недосягаемая, к слову сказать, например, для Осипа Мандельштама, ибо Мандельштам на машинке не работал, не имел ее и не мог иметь: «машинки стоили дорого».)

Пылает на снегу аптечная малина,
И где-то щелкнул ундервуд,
Спина извозчика и снег на пол-аршина:
Чего тебе ещё? Не тронут, не убьют.

Не тронут, не убьют, а такую дорогую вещь потеряли!

… В общем, всю свою жизнь забыли в трамваях бывшие рассеянные жители столицы. А теперь и мы их забыли. Рассыпались они трамвайными вишенками страшной поры, канули в вечный компот.

Но показательно, что терять вещи – это вообще любимое занятие людей. И не только вещи.

Я недавно прочитал тут в долгожданной антропологической научно-популярной книге про древнего инвалида. В книге рассказывалось, что в Ираке ученые раскопали в начале этого века тайную пещеру и среди прочих останков древних людей нашли там и скелет одного мужчины. Так вот мужчина этот при жизни потерял почти всё!
Мало того, что ему было к моменту смерти уже 45 лет (почти старик) – так у этого несчастного не было правой руки по локоть, не было, по всей вероятности, левого глаза, он был хром на правую ногу, а еще когда-то при жизни явно получил сильный, но не смертельный удар в лоб. Про то, что у него явно наблюдался перелом стопы и, возможно, болели зубы, даже говорить не хочется.

Кстати (вот вам вишенка трамвайной поры на обещанный торт), скорей всего мужик был еще и глух.

Не каждый день прочитаешь в научно-популярной палеонтологической книжке про себя!

Мы поедем с тобою на А и на Б
мимо цирка и речки, завернутой в медь,
где на Трубной, вернее сказать, на Трубе,
кто упал, кто пропал, кто остался сидеть.

Ну что ж, не мы первые, не мы последние…
Мы всё оставим в этой толчее, в этом летящем через половину мира трамвае. Потеряем друзей, рассыплем молодость, как мелочь, нас обворуют карманники, мы утратим любовь.
Но сзади уже напирают новые, юные, алчные, их глаза горят. «Вы на следующей сходите?» «Схожу!» «Ну и сходи, не задерживай!»

И сойдем, и не задержимся.

Мимо Белых столбов, мимо Красных ворот.
Мимо дымных столбов, мимо траурных труб.
«Мы еще поглядим, кто скорее умрет». —
«А чего там глядеть, если ты уже труп?»

Часто пишется «труп», а читается «труд»,
где один человек разгребает завал,
и вчерашнее солнце в носилках несут
из подвала в подвал…

Этот парафраз на стихотворение Мандельштама написал поэт Александр Еременко, но он вряд ли знал, что один пассажир в 20-ые годы в Москве настойчиво однажды пытался провезти в трамвае козу. За что и был отконвоирован бдительными пассажирами в милицию.

Что сталось с несчастной козой, история умалчивает.