Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru  Дмитрий Воденников  советует прислушаться к городским сумасшедшим.

Я этого дядьку немного побаиваюсь. Он ходит по улицам и разговаривает сам с собой. Люди шарахаются. Никому не интересно чужое безумие. У нас своё есть. Так никто и не услышал, что он бормочет. А бормочет он следующее:  «Каждый из нас Вселенная», «Каждому из нас дано несколько любовей», «Количество любовей конечно».

(Я тоже не услышал. Просто придумал сейчас. Может, он бормочет: «Когда вы все передохнете?»)

И вот я представляю, что он дошаркал до своей многоэтажки, вошел в зеленоватый подъезд, доехал до нужного этажа, открыл дверь в квартиру (есть специальный запах старости и безумия, этот запах там явно есть), покормил кошку. Хотя какая кошка? Нет. Кошки нет. Этот дядька совершенно один.

(Кошка мяукнула и убралась из моего рассказа.)

Дядька, оставшийся без кошки,  дома тоже бормочет: — Людям не нравится, когда кто-то тихо говорит сам с собой. Люди боятся, что перед ними сумасшедший. Но я не сумасшедший. Я просто так живу.  Я перехожу границы. Ищу трещины бытия, чтоб  иногда туда провалиться.  Но, вынырнув, понимаю: «Каждый из нас Вселенная», «Каждому из нас дано несколько любовей», «Количество любовей конечно». Это и говорю. Почему меня никто не слушает?

Дядька – больной. От него пахнет. Он снимает уличную одежду, свитер, рубашку, штаны. (Не смотреть на исподнее, не смотреть!) Переодевается в «домашнее». Но домашнее пахнет точно так же. Когда-то он пах яблоками и грецким орехом, иногда молоком. Но юность ушла, молодость унесла с собой половину квартиры, бывшая жена теперь живет в Чертаново, он в Свиблово. Я снимаю квартиру на Бабушкинской, мне 25 лет, вот и встретились. Бабушкинская –  хороший район.

Этажом выше живет женщина. У нее муж, двое детей. Женщина хорошо готовит, но у нее роман на работе. Она никогда раньше этого не делала, да и сейчас не делает. Роман пока платонический.  Зовут «роман» Виталием. И  Виталий, тоже достаточно пожеванный, делает ей всякие знаки: глазки-лапки, улыбки, конфетка к чаю, прикосновения. Она влюбилась.

Кстати, сегодняшняя картошка пригорела.

В этом плюс пельменей. Они всегда получаются. Особенно если с петрушкой внутри. Отличные, надо сказать вам, были пельмени. Теперь таких не делают. Глобализация, стабильность, мелкооптовые пельмени сожрал супермаркет. Я их очень любил. Жил в съемной квартире на Бабушкинской и любил. Самая моя сильная любовь была. И как и положено самой сильной любви – уплыла.

Дядька варит уплывшие пельмени, не подозревая даже о существовании вышеэтажной женщины.  А у нее  драма. «Им негде». Они и целовались только три раза, причем женщина очень боялась, что кто-то увидит, но ведь не школьники уже, время-то идет: понятно, что где-то надо того-самого: башмачок со стуком на пол, жар соблазна, два крыла.

Однажды она рассказывает об этом своей племяннице.

— Света, я влюбилась.

Она говорит  слишком громким голосом, сбивчиво, в восторге от собственно бесстыдства (племяннице! она же должна являть пример, и всегда являла: «Светочка, я вышла замуж и всем довольна!»), у нее некрасиво зарозовели щеки, нос еще больше удлинился, но волосы, волосы – ее гордость. Волосам не стыдно, они так же лежат густой волной. Может, он на волосы и запал?

Светочке не до тетки. Но ей смешно. Она уже жила с парнем, жила со вторым и даже с девушкой. Все эти мучения старой тетки для нее уморительны. Но потом ей становится ее жалко.

(Тут незаметно – с легким скрипом — открывается новая прореха бытия, новая щель: мироздание помнит добро – и однажды, лет через десять, Светочке тоже повезет: ее рак будет операбельным.)

Света подходит к окну (дело происходит в ее, светиной, съемной квартире), закуривает (теперь можно, тетка уже не будет морщиться, она сама попала: запятнанный ментор – не ментор, облетели твои крылья, непорочный ангел) и говорит:

— Тетя Лена, я рада. Нет, правда. Жизнь слишком коротка.

Тетя Лена, как верный щенок, смотрит на Светочку снизу вверх. (Она сидит на кухонном табурете, Света стоит у окна – по-другому просто и не получится.)

– Слушай, — сказала Света – Ну давай я дам вам ключ? Сама уйду на три часа. Потом ты его проводишь (чтоб я не смотрела, не была свидетелем, чтоб не мучило это тебя, да и мне соучастником быть не хочется), я вернусь,  и ты передашь мне ключ. Или просто бросишь его в почтовый ящик.

«Она посмотрела на меня темными, как осенняя вода,  глазами (там была такая тоска соблазна, такой стыд, такое желание сказать «да»), — вспоминала потом Светочка, —  и ответила после паузы то, что я и не предполагала услышать.  «Нет, я не могу, — сказала она».

Граница оказалось не перейдена, в щель монетка не укатилась. Башмачок не упал со стуком.

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

* * *
Вот бес подъемлется любить
и видит: роза расцветает.
Ах, ничего она не знает,
но девушкам не подарить.

Я не хочу к его крылам,
но он меня объемлет ими,
устами твердыми, сухими
лепечет: ам.

Ребенок-скот, а как могуч,
лопатки и крыла в лиловом
поту, стекающем на хвост.
Но чу! — там кто-то есть над домом,
кто звездочками весь порос

Я знаю: мир поделен на
три этажа, и там, где елка
дрожит, как девичья заколка,
есть кто-то, кто убьет тебя.

Из ваты шаг, а как могуч,
лопатки и крыла алмазны,
и хвоей душной и густой
он протыкает мрак ночной,
лиловые палит соблазны.

И слышен вой.
То я горю.

 

Данте не знал тетю Лену, ее небезымянного химика, Светочку и меня. Но меня бы он поместил в круг третий. Там в адских муках находятся те, кто при жизни несдержан в еде. Обжор  там поливает холодный дождь, а под ногами у них  вечная грязь. Стражем к обжорам приставлен адский пес с тремя головами — Цербер. Те грешные души, что попадаются ему в лапы, он обгладывает.

— Вспомнишь ты свои пельмешки! – будет говорить мне Цербер. – С петрушкой внутри!

—  Хрум-хрум, — ответит ему моя обгладываемая им душа. И пельмешки, как раньше, без спешки всплывают в кипящей воде. Но тщетно. Их заливает холодный дождь. Никогда им не свариться. Разве это не мука?

А тетя Лена будет мыкать свое горе –  не в третьем. И не во втором. Где маются души тех, кто изменил своим мужу или супруге. И где буйствует вечный ураган.  Нет. Тетя Лена будет в раю.

Вот только зачем? Что ей там вспомнить? Что однажды – в земной юдоли – она свой свод законов соблюла? Не изменила?

Интересно, жалеет ли она теперь, постарев,  об этом? Жизнь всех их – из бывшей конторы –  распихала по разным карманам, времена тогда были тяжелые. Как ларёк со сникерсами и искусственными фаллосами, стояли на дворе темные «девяностые», лабораторию, где они были вместе с ее несбывшимся любовником, расформировали, потом и пожилая жизнь пришла.

Но пока мы еще не умерли, пока мы еще окончательно не отцвели, мы все спим. Спим в нашем 1995 году. Спит на своем этаже женщина Лена, сплю я, спит безумный старик (это же Харон, а вы и не поняли).

Лежим, положенные многоуровневой природой, на разных этажах. Один головой на север, другая на юг, я – на восток. И спит на другой стороне земного шара поэт Чарльз Буковски. Спит в своей американской земле. Он же умер в девяносто четвертом. В возрасте 74 лет. Умер состоятельным человеком. Умер в славе. Что ему эта наша сорокалетняя женщина? Что  ему этот безумный русский старик, думающий, как нас перевозить? Что ему  Бабушкинская? Зачем ему я?  Что нас  связывает? Сказать? Скажу. Кошки.

Помните ту выкинутую из рассказа кошечку? Она ушла и не вернулась. А у Буковски их было целых шесть.

Шесть кошек и один ад.

Один на всех. На Чарльза, на будущую райскую женщину-птицу с верхнего этажа и даже на дурнопахнущего повторяющегося старика. Это всё там есть, в коротком его стихотворении (правда, оно летнее, но что с них, американцев, взять, всё у них не как у людей). Собственно, это стихотворение так и называется — «Ад».

Куда мы все и придем в конце концов —   в кошачьих обличьях.

прохладная летняя ночь.
неподалеку простерся, содрогаясь,
ад.
я сижу на стуле.
cо мной шесть
моих кошек.

я беру бутылку воды,
делаю большой глоток.

все будет гораздо хуже,
чем сейчас.
и гораздо лучше.

я жду.

Не ждите.  «Каждый из нас Вселенная», «Каждому из нас дано несколько любовей», «Количество любовей конечно».

Помните об этом.

Возьми ключ. Скажи человеку «да». Почувствуй через тонкую ткань его рубашки сильно бьющееся сердце. Проведи рукой по его волосам. Скоро от нас ничего уже не останется.