Дмитрий Воденников о вечно живых, вечных мертвых и вечных обывателях.

Один молодой актер, закончивший  театральное училище,  был принят на службу, но судьба его в профессии не задалась. То ли талант был небольшой, то ли фишка так легла. Ролей ему не давали,  с личной жизнью тоже был швах – паренек скис.

Как-то юноша пожаловался ведущей актрисе того же театра, что даже на улицах Москвы нет ему удачи: шел тут однажды в театр, а тут цыгане к нему пристали: «Давай погадаем, – давай погадаем», еле отбился.

— А вы, что, не верите в гадания? – перебила его известная  актриса.

— Да кто ж в них верит? – возмутился паренек. Он был советский человек, поэтому во все эти темные бабьи сказки не мог, не умел верить.

— Ну а хотите я вам  сама погадаю?

И от неожиданности он ей руку и протянул.

—  Насколько я вижу,  вы скоро умрете, —  посмотрев на руку, сказала она. – Я вижу колебания между жизнью и смертью. Но если вы выживете, то станете богатым и знаменитым, будете известны на весь мир. И проживете тогда уже очень долгую-долгую  жизнь.

Паренек отнял руку и улыбнулся.

Но слова актрисы сбылись.

Когда грянула Великая Отечественная война,  уже  в 41-м  молодой мужчина был сильно ранен, шесть дней его везли во Владимир, и вроде бы он  даже уже умер (по семейной легенде его доктор во Владимире отправил в морг), но в последний момент относившие тело заметили  слабые признаки жизни,  и несчастного солдата спасли. Потом он долго лечился, потом возглавил фронтовую бригаду, а после войны опять поступил в театр.

Ну а в 1956 Олег Ефремов поставил его пьесу «Вечно живые», которую автор написал еще в 1943 году, когда находился в отпуске после ранения в Костроме. Так Виктор Розов, а это был именно он,  и стал в СССР знаменитым.  А в 1958 году – после выхода фильма «Летят журавли» по мотивам этой же пьесы – писатель и драматург стал уже знаменитым всемирно. Фильм получил  «Золотую пальмовую ветвь» на Каннском фестивале, и вот это была уже  настоящая слава.

Умер же  Розов в  предсказанной глубокой старости, перевалив за девяносто один год и был похоронен на Ваганьковском кладбище.  На котором теперь стоимость участка «может сравняться по стоимости с однокомнатной или даже двухкомнатной квартирой в Москве», так что нам, простым смертным, там могила не светит, ибо нет у нас лишней квартиры, ни двухкомнатной, ни однокомнатной. Впрочем, это всё лирика. Главное, что не обманула Розова известная актриса. Всё верно нагадала.

Я рaспят на больничной койке
По воле трех слепых старух.
А за окном на белой тройке
Летит зима, теряя пух.


Кстати, о пухе. Точнее, о пухе и перьях.  Еще в жизни Розова, кроме предсказательницы, золотой пальмовой ветви, семьи и работы, была утка, обыкновенная дикая утка. Может быть, последнее животное, которое видел Виктор Розов перед первой своей смертью. Потому что потом был у него в жизни первый и единственный бой, в котором он был сильно ранен и который продолжался  с рассвета до темноты (остались  от дивизии только он и медсестра, но и она потом умерла). А утка, наверное, выжила,  от всего этого ужаса улетела.

«На Бородинском поле мы рыли, рыли, рыли огромный противотанковый ров».

А потом отбой,  и бойцы сидят на берегу тихой вечерней речки, и Розов сидит:  есть хочется ужасно, а паек жалкий, «аж скулили, случалось, от пустоты в желудке». И вдруг видят, бежит к ним без гимнастерки один их товарищ, что-то держит в руках.

– Смотрите! – кричит он им, как победитель.  Разворачивает гимнастерку, и в ней живая дикая утка.

Солдат захлебывается от охотничьего восторга:  – Вижу: сидит, прижалась за кустиком. Я рубаху снял и хоп! Есть еда! Зажарим.

«Утка была некрупная, молодая. Поворачивая голову по сторонам, она смотрела на нас изумленными бусинками глаз… Она просто не могла понять, что это за странные милые существа ее окружают и смотрят на нее с таким восхищением… Все залюбовались красавицей. И произошло чудо, как в доброй сказке. Кто-то просто произнес:

– Отпустим…».

И отпустили.

Ну а потом был этот уже упомянутый, единственный в жизни Розова бой.

«Потрясение было, может быть, самым сильным, какое я испытал за всю свою жизнь. Как ни стараюсь я сейчас воссоздать его в себе и снова почувствовать пережитое, не могу. Только помню. Немцы окружили нас, били изо всех видов оружия… А мы пытались куда-то прорваться из последних сил. Товарищи падали, один за другим, один за другим… Юное красивое лицо медсестры Нины было сплошь усыпано черными осколками, и она умерла через минуту, успев только сказать: “Что с моим лицом, посмотрите”. И не дождалась ответа…».

Меня сильно задевает это воспоминание: «Посмотрите, что с моим лицом?» То ли ей сильно больно было, то ли это шок, то ли тоска девушки, что всё так быстро и бездарно кончилось: и молодость ее, и жизнь, и ее красота, и сама война. Я не знаю, что Розов ответил этой медсестре, какого ответа она не дождалась.

Но если уже забыть о писателе и драматурге, о его погибшей, почти незнакомой ему медсестре (мы помним, что она сказала ему «посмотрите», даже в смерти осталась на вы) и даже об утке, то вообще интересно, что именно люди, знающие, что умирают, хотят услышать от нас?

У писательницы Старобинец я недавно прочитал:

– Я это поняла, когда Саша болел, а я пыталась его спасти. И я тогда сталкивалась с этим отношением и сталкиваюсь с ним сейчас. У меня с тех пор во френд-ленте «Фейсбука» довольно много онкобольных, и я вижу, что, когда люди хотят их поддержать – а у меня нет никаких сомнений, что они пишут из добрых, хороших побуждений! – они дают следующие комментарии: «Только не смей даже думать о плохом! Даже мысли не допускай о плохом! Ты обязан выздороветь!» И этот пафос очень фрустрирует человека, который болен смертельной болезнью, потому что ты не можешь не думать о плохом, если ты не идиот. Уже сейчас всё довольно плохо, и надо находиться на облаке или быть без сознания, чтобы не понимать, что это может кончиться именно плохо.

Конец цитаты.

…Я бы не хотел, умирая, но еще имея возможность на обезболивающих смотреть интернет, чтобы в нем мне говорили: «У Вас всё получится», «не раскисай, друг!», «это что еще за глупости вы придумали, умирать?» или « А ну-ка вставайте, я знаю случай, как вашу болезнь вылечила гомеопатия и одна деревенская бабка».

Я бы хотел поговорить со всеми, пошутить  — или напоследок отомстить, пригвоздить, или простить всех, не знаю, что: я еще не умирал. То есть, умирал, но уже не в сознании, и мне тогда не до интернета было. Но уж точно я знаю, чего бы я не хотел,  так это слушать ваши испуганные глупости. Потому что если уж кому страшно, так это мне.

И да. Я бы хотел на вопрос «что с моим лицом?» все-таки успеть получить честный ответ. Потому что мне это интересно, раз спрашиваю.