Мария Дегтерева о навязанных нормах и виртуальных запретах.

По фейсбуку волною катится страшная весть — товарищ Цукерберг запретил секс.

В соответствии с новыми правилами, «Запрещается публиковать: …высказывания общего характера с сексуальным подтекстом, например «хочу развлечься сегодня вечером…»

Русский пользователь традиционно со всяким новым правилом поступает одинаково: немедля его нарушает и замирает в тревожном ожидании. А что будет?

Поэтому моя лента в фейсбуке превратилась в бесконечный призыв развлечься вечером. Выглянула в окно: зима. Мороз трещит в такт артриту, в голове — мигрень и тревога по поводу пенсионной реформы, решила погодить.

Если говорить серьезно — давно наблюдаю странное, парадоксальное явление. Толерантность, манифестируемая на западе, каким-то причудливым образом переродилась в свежий набор табу и запретов. Борьба с харрасментом — в запрет на флирт, например. Борьба за права меньшинств — в социокультурную диктатуру нетрадиционности. Про чернокожую одноногую лесбиянку, которая обязана присутствовать в каждом оскароносном фильме, не пошутил только самый ленивый. Но страшно не это, а то, что чернокожая одноногая лесбиянка, как правило, в каждом оскароносном фильме таки присутствует!

И вот теперь в рамках борьбы не то с разгулом, не то за чьи-то нежные чувства, в одной из самых популярных соцсетей мира запрещают всяческое упоминание телесности.

Сначала команда Цукерберга стыдливо удаляла публикации с обнаженными телами, не разбирая — Боттичелли, Рубенс, один черт: резать! Далее техподдержка переключилась на словесные изъяснения, табуировав некоторые русские слова, включая название невинного зеленого растения. Теперь пользователям категорически нельзя развлекаться вечером.

Меня давно не покидает мучительная мысль — кого же, думаю, напоминают мне носители новой, неведомой миру идеологии, которую почему-то принято называть либерализмом и толерантностью? Все эти непримиримые охранители прав меньшинств, сторонники общественных табу, адепты идеи рукопожатности (читай, нетерпимости к чужим)? Словом, все те, кто пытается перекроить общественную ному по своим лекалам?

Ну, конечно, первых христиан. Непримиримостью и пламенной верой в единственно верный путь. Каково же было мое изумление, когда это полушутливое мое соображение начало находить исторические подтверждения. Запрет телесности — это уже не кот чихнул, это серьезно. По данным на 2017 год в фейсбуке зарегистрировано около полутора миллиардов человек, и всех их призвали к виртуальному воздержанию.

С тоской и некоторой тревогой думаю о дальнейшем развитии событий. По моей частной логике, на которой я не настаиваю, должны появиться специальные очистительные отряды и начать карать за виртуальную ересь.

«Ваша страница сожжена за нарушение правил пользования. Вы проявили недостаточное понимание демократических принципов устройства сообщества»

Глава техподдержки Ф. Барбаросса» — что-нибудь в этом духе.

Только вот человеческая природа несколько сложнее устроена, чем правила Цукерберга, будь они прописаны даже на восьми листах, более того — чем любые виртуальные и не виртуальные правила и предписания. Проблема всех идеологических табу в том, что они не учитывают эмоциональных полутонов. Черно-белая парадигма, будь то диктатура толерантности или полный запрет телесности, словом, всякие навязанные рамки рано или поздно лопнут. Потому что самое глубокое и сильное в человеческой природе — неназванное, не определяемое словами, прорывающееся сквозь любые запреты.

Об этом, как мне кажется, точнее всего — в финале Бунинского  «Чистого понедельника».

«Но только я вошел во двор, как из церкви показались несомые на руках иконы, хоругви, за ними, вся в белом, длинном, тонколикая, в белом обрусе с нашитым на него золотым крестом на лбу, высокая, медленно, истово идущая с опущенными глазами, с большой свечой в руке, великая княгиня; а за нею тянулась такая же белая вереница поющих, с огоньками свечек у лиц, инокинь или сестер, — уж не знаю, кто были они и куда шли. Я почему-то очень внимательно смотрел на них. И вот одна из идущих посередине вдруг подняла голову, крытую белым платом, загородив свечку рукой, устремила взгляд темных глаз в темноту, будто как раз на меня… Что она могла видеть в темноте, как могла она почувствовать мое присутствие? Я повернулся и тихо вышел из ворот».

В завершение хочется обратиться ко всем техподдержкам мира враз:

Вы можете запретить изображения обнаженной женской груди, можете запретить всяческое ее упоминание и даже карать на намеки на нее. Но саму грудь вы не запретите ни при каких обстоятельствах. Как не запретите русский язык (впрочем, и любой другой) во всех его живых и эмоциональных проявлениях.

Запрещать — глупо. Но продолжайте, благодарный зритель в моем лице наслаждается развитием событий.