АРДОВ ПЛЮС САКС РАВНЯЕТСЯ ЛЮБОВЬ

Русский  поэт и эссеист,  колумнист millionaire.ru  Дмитрий Воденников о нашей горестной неспособности обрести смысл.

У сатирика Ардова, который,  по высказыванию Надежды Мандельштам,  острил с переменным успехом, есть такая юмореска.

Дело происходит в провинциальном советском театре. Там есть режиссер, который ставит бездарную производственную пьесу («Саранча! На нас напала саранча!»), ведущая актриса («…кто же захочет ради роли фигуру портить? У саранчи же коленки в другую сторону»), толстая актриса второго плана, которая играет пионера Петю, а хотела бы героиню («…и пусть я буду девочка! Шалунья такая! Все в меня влюбляются!»). В общем, весь паноптикум.

И вот в одном месте – ведущая актриса, только что пригрозившая пожаловаться в партком, встает и с нажимом говорит:

–  Мне хочется кричать и кричать!

– Ну так вы и кричите, – обреченно замечает режиссер.

– И буду! – экстатически отвечает героиня.

Ну вот я тоже кричу.

Ужасно устал от психов. От Виталия М., от Наталии П., от коллективной идиотки Маруси Д., от мелкой ряски неразличимых пользователей социальных сетей.

Знаменитый психиатр Оливер Сакс описывает в своей книге пациента, страдавшего редким синдромом Корсакова. Мистер Томпсон утратил свою личность, свою память и прервал всякую обратную связь с окружающей реальностью. Он мил, незлобив, безвреден, но у него есть одна проблема.  Все время, пока он не спит, он торгует. (Это удивительно. Не в космос летает, не картины пишет, а торгует. Даже бред не смог придумать себе поинтересней, чем его обычная жизнь.) Перед ним, как в закольцованном фильме, проходит бесконечная вереница лиц: это  посетители  его воображаемой лавки. Где бы он ни находился – в палате, кабинете врача, на процедурах – он стоит за несуществующим прилавком и беседует с бесчисленными покупателями, живущими только в его голове.  Он предлагает им купить свежую мерцающую колбасу или  призрачные сосиски, несуществующие моцареллу  и творог,  интересуется жизнью новых, пришедших к нему в магазин людей, кланяется им вслед. «Всего доброго, мисс Робертс! Заходите, мистер Смит!»

Но безумие всегда прерывисто. Даже оборотень и тот приходит в  себя. Что уж говорить про мистера Томсона. Внезапно пелена спадает с его безумных торгашеских глаз и  у него происходит озарение: он понимает, что находится в незнакомом ему кабинете, что тут нет никакой колбасы и никакой мисс Робертс. Он озирается беспомощно, как дитя, которое проснулось среди чужих людей, но это длится недолго. Безумие не только прерывисто, но и изобретательно. Томсон  всегда придумывает тысячи различных правдоподобных объяснений, почему он неожиданно выпал из-за своего прилавка. Но вскоре черты его лица снова становятся спокойными, и вот он уже приветствует нового посетителя. Срок его памяти составляет в среднем сорок секунд.


"В течение пяти минут, – пишет доктор Сакс, – мистер Томпсон принимает меня за дюжину разных людей. В его памяти ничто не удерживается дольше нескольких секунд, и в результате он постоянно дезориентирован, он изобретает все новые и новые маловразумительные истории, беспрестанно сочиняя вокруг себя мир – вселенную "Тысячи и одной ночи",  сон, фантасмагорию людей и образов, калейдоскоп непрерывных метаморфоз и трансформаций. Причем для него это не череда мимолетных фантазий и иллюзий, а нормальный, стабильный, реальный мир. С его точки зрения, все в порядке".

Чем-то это напоминает наш интернет и нашу повседневную жизнь. И зависть и ревность здесь – отличные рабочие для построения нашего шаткого здания.  Впрочем, это было до всякого интернета.

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

… Как-то раз в стихотворении «Юбилейное» Маяковский  назвал Есенина «коровою в перчатках лаечных» (да не назвал – обозвал).  Есенин обиделся как ребенок и долго думал, как ему отомстить. Был бы Фейсбук, Есенин бы напился и пьяным настрочил бы какой-нибудь оскорбительный пост. А так бедолаге приходилось мучиться только на глазах двух-трех незадачливых свидетелей.

«Маяковского он не любил и рвал его книги, если находил в своем доме», – вспоминал один такой очевидец, писатель Виктор Шкловский. Но стихи противника читал в одиночестве, чтоб потом пригвоздить: «Мать честная! До чего бездарны поэмы Маяковского об Америке!»

Но вот, например, набить морду Маяковскому – на это Есенин не решился.  Наоборот. Его тянуло к нашему первому и лучшему поэту революции. И то верно. Что у Есенина за пазухой? Березки, жеребенок, черный человек. А у Маяковского – стук революционного  сердца и планов громадье.

Но однажды Есенин сорвался.  Написал в стихотворении «На Кавказе»: «Мне мил стихов российский жар. / Есть Маяковский, есть и кроме, / Но он, их главный штабс-маляр, / Поет о пробках в Моссельпроме».  Про рекламные стихи Маяковского для «Окон РОСТА» мы все помним.  А вот сам Маяковский Есенина хвалил. Но тоже за глаза.  И просил присутствующих: «Смотрите, Есенину ни слова о том, что я говорил».

Это я всё к чему?

15 сентября 2017 года орбитальный аппарат “Кассини” — один из грандиознейших примеров совместной работы международной группы ученых — закончил свою миссию по изучению Сатурна и его системы. В 15:00 по московскому времени  зонд вошел  в верхние слои атмосферы газового гиганта и  распался на мелкие части, сгорев,  словно метеор. Однако до самого конца “Кассини” попытался удерживать свою антенну направленной на Землю, чтобы передать “домой” последний привет:  данные о внутреннем мире «властелина колец».

Я понимаю, что орбитальный аппарат «Кассини» не живой, но это «попытался удержать свою антенну», чтоб попрощаться с Землей,  разрывает мне сердце.
 

В 1972 году Юрий Кузнецов  (главная тайна русской поэзии второй половины 20 века, по мнению одного моего виртуального приятеля) написал:

Вы не стойте над ним, вы не стойте над ним, ради Бога!
Вы оставьте его с недопитым стаканом своим.
Он допьёт и уйдёт, топнет оземь: — Ты кто? — Я дорога,
Тут монголы промчались — никто не вернулся живым.

— О, не надо, — он скажет, — не надо о старой печали!
Что ты знаешь о сыне, скажи мне о сыне родном.
Не его ли шаги на тебе эту пыль разметали?
— Он пошёл поперёк, ничего я не знаю о нём.

… Вот «Кассини» сгорел, сделав столько полезного, а мы не сгорели. А зачем мы живем? Чтоб ничего не узнать о нем, о себе и о мире? Ничего в себе не открыть?

Когда "Кассини" погружался в атмосферу Сатурна, проходил через нее, ученые ожидали увидеть лишь простые молекулы – водород, гелий, метан, аммиак и азот. На самом же деле, спектрометры и другие датчики "Кассини" зафиксировали присутствие бесчисленного множества очень сложной органики – десятки видов непредельных и ароматических углеводородов, спирты, муравьиную кислоту и целый ряд других потенциальных "кирпичиков жизни".

А когда в нас упадет этот зонд, то увидит только кишочки, скучный ливер, которым так и недоторговал сумасшедший мистер Томсон, непереваренную злобу, утробную зависть и ревность.

И никакого сияния, никаких кирпичиков будущей бессмертной жизни.

Разве не обидно?

Обидно.

— О, не надо, — он скажет, — не надо о смерти постылой!
Что ты знаешь о сыне, скажи мне о сыне родном.
Ты светила ему, ты ему с колыбели светила…
— Он прошёл сквозь меня, ничего я не знаю о нём.