АРОМАТ ЕЖЕВИКИ

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников побывал в Грузии, продегустировал там  вино, вспомнил об Ахмадуллиной и Мандельштаме и заключил, что никто и никогда не полюбит его.

Кюфта делается так. Записывайте!
Сперва вам надо промолоть мясо. Чтоб оно было жирновато, но не жирно. Потом добавить туда немного риса. (Горсть, не больше). Потом нарезать туда зелень: кинзу, укроп. А вот петрушку не надо. (Это важно!) Ещё немного порезать хвостов от зеленого лука. Добавить в фарш одно яйцо. Посолить, поперчить (чёрным! если поперчите красным,  всё погибло!)
Потом, помолясь, начинайте формовать большой шарик. И  потом от этого большого кома начинайте отделять маленькие шарики. 3-5 см в диаметре. (Руки всегда мочить водой.)

Записали? Отлично. Теперь вы, наверное, очнувшись от моего гипноза (ну что делать! я – это ожившая магия! вот есть архитектура, застывшая музыка, а есть ожившая магия, будем знакомы), спросите: «А что такое вообще эта кюфта?»

Отвечаю. Кюфта — это род фрикаделек, сделанных преимущественно из баранины. Традиционное блюдо стран Ближнего Востока и Южной Азии. Блюдо имеет популярность в Азербайджане, Армении,  и Турции.

Ее я попробовал недавно в Тбилиси, в гостях у своего друга. Его мать, армянка, ныне живущая в столице Грузии, ее мне сама и приготовила.

«Спасибо, спасибо!» – говорил я на каждое вносимое блюдо. Ей это надоело. «Слушай. Мальчик! – сказала она. – Не благодари за каждую тарелку. Поблагодари просто в конце. Этого будет достаточно».

Я прижух.

Но вернемся к нашим баранам.

Когда вы сделаете, сколько получится,  шариков, сразу ставьте кипятить воду. Посолите ее. Как только вода закипит, начинайте опускать шарики.  Опустили? Замечательно! Теперь туда же, в бульон, нарежьте лук. Можно зеленый, можно репчатый. Главное, мелко!

После этого можете уже засыпать половину кофейной чашки риса.

И оставить варить. До готовности риса.

Потом надо попробовать: может, мало соли? Досолить.
Тархун положить. Если свежий – мелко порезать, если сухой – положить листьями.
Проварить.

Взбить одно или два яйца. И вылить в кипящий бульон.

⁃ Вот и всё, неудачник! – сказала мне мама моего товарища. И тут я почему-то, как всегда некстати,  вспомнил про Ахмадулину.

Не знаю, ела ли Ахмадулина в Грузии кюфту (потому что это скорее армянское блюдо), но Грузию она любила.

Я знаю, все будет: архивы, таблицы…
Жила-была Белла… потом умерла…
И впрямь я жила! Я летела в Тбилиси,
где Гия и Шура встречали меня.

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

Я помню это стихотворение наизусть, но вот когда оно написано, не знаю. Могу только предположить, что в 70-ых.

Дело в том, что 1970-ые годы прошлого века  Белла Ахмадулина впервые побывала в Грузии. Эта страна (тогда, впрочем,  республика) её приворожила. Впрочем, и Беллу Ахмадулину там  тоже любили. Ее все любили. Странная, ломанная и одновременно честная и простая. Журнал «Литературная Грузия» даже публиковал произведения Ахмадулиной  в то время, когда в России на них существовали идеологические запреты. А Белла Ахмадулина много с грузинского переводила. (Ну, с подстрочника, это понятно. И все-таки.)  Галактион Табидзе, Николай Бараташвили, Симон Чиковани.

«Вероятно, у каждого человека есть на земле тайное и любимое пространство, которое он редко навещает, но помнит всегда и часто видит во сне, – писала она в одном эссе. – Человек живет дома, на родине, там, где ему следует жить; занимается своим делом, устает, и ночью, перед тем, как заснуть, улыбается в темноте и думает: «Сейчас это невозможно, но когда-нибудь я снова поеду туда…»

У Мандельштама был свой языковой фетиш. Речь вообще («К немецкой речи» – одно  из его лучших стихотворений), немецкая, уже упомянутая, древнегреческая, русская, пушкинская, жирная фетовская,  и  вот еще и армянская. У него даже стихотворение об этом есть.

«Дикая кошка — армянская речь — Мучит меня и царапает ухо. Хоть на постели горбатой прилечь: О, лихорадка, о, злая моруха».

Впрочем, и Тифлис горбатый ему тоже снился. Как и Ахмадулиной.

О, длилось бы вечно, что прежде бывало:
с небес упадал солнцепек проливной,
и не было в городе этом подвала,
где Гия и Шура не пили со мной.

Как свечи, мерцают родимые лица.
Я плачу, и влажен мой хлеб от вина.
Нас нет, но в крутых закоулках Тифлиса
мы встретимся: Гия, и Шура, и я.

«Соблазн чужого и милого языка так увлекает, так дразнит немые губы, но как примирить в славянской гортани бурное несогласие согласных звуков и издать тот глубокий клекот, который все нарастает в горле, пока не станет пением», – так писала она уже в прозе.

Однажды она со своими приятелями сбилась в Кахетии с дороги. И спросила у старого крестьянина куда идти.

«… Он показал на свой дом и строго сказал: «Сюда». Мы вошли во двор, где уже сушилась чурчхела, а на ветках айвы куры вскрикивали во сне. Здесь же, под темным небом, хозяйка и две ее дочери ловко накрыли стол.
Сбор винограда только начинался, но квеври — остроконечные, зарытые в землю кувшины—уже были полны юного, еще не перебродившего вина, которое пьется легко, а хмелит тяжело. Мы едва успели его отведать, а уже все пели за столом во много голосов, и каждый голос знал свое место, держался нужной высоты. В этом пении не было беспорядка, строгая, неведомая мне дисциплина управляла его многоголосьем.
Мне показалось, что долгожданная тайна языка наконец открылась мне, и я поняла прекрасный смысл этой песни: в ней была доброта, много любви, немного печали, нежная благодарность земле, воспоминание и надежда, а также все остальное, что может быть нужно человеку в такую счастливую и лунную ночь».

Кстати, о счастье.

Это когда ты знаешь, что любим, что любишь, что завтра будет новый день и новая ночь. (А ночь она ведь не для телесной любви, нет. Просто чувствовать, что рядом лежит нечужое тебе тело, думать об этом, с этой мыслью засыпать. Это как с собакой: могла бы и не лежать, но попробуй она уйти к гостям спать на кухню, извертишься от злой ревности, потом тихо, прокравшись в коридор, из-за кухонной двери  позовешь  ее, и когда она тяжко спрыгнет с дивана, пролезет к тебе в дверную темную щель, нащупаешь ее доверчивое тельце, возьмешь  в ненависти за холку и беззвучно тряханешь в темноте. Ах ты сука. Измена, подлость тебе имя, собачья ты кровь.)

Так вот. Когда ты всё это знаешь, тебе не становится жить легче. Счастье вообще не для легкости. Оно тяжелое. Как шесть бутылок вина. Но с ним всё равно лучше, чем без него.

Счастливица, знаю, что люди другие
в другие помянут меня времена.
Спасибо! — Да тщетно: как Шура и Гия,
никто никогда не полюбит меня.

Кстати, о вине. В одном магазине на Руставели я попал на дегустацию. Прекрасный грузинский парень, выстроив перед собой 10 разных бутылок, давал мне попробовать из каждой и характеризовал каждую новую порцию.

– Попробуйте вот теперь это! – говорил он. – В нем угадываются аромат перезревшей вишни, ежевики и спелого граната. Вы угадываете аромат спелого граната? – строго спрашивал он.

– Да! – мяукал я.

– Вот это? Здесь можно говорить  о бархатистости и нежности, приятной терпкости и нотках пунцовой черешни. Вкус полный и гармоничный, оставляющий долгоиграющий шлейф, который вызывает у нёба ассоциации  опять-таки с сочной спелой ежевикой.

…Зачем-то я купил все 10 бутылок. Карточка отказалась платить. Забастовала. Пришлось попросить товарища сбегать разменять евро.

«Зачем мне столько вина?»– думал я в отчаянии. Оформляя доставку.

Но отступать уже было поздно.

Ибо это правда: должно быть жирновато, но не жирно. Только кинза и укроп. Никакой петрушки. Только черный перец. Если поперчите красным, всё погибло. Руки всегда мочить водой. Класть, как только закипит.  Лук должен быть порезан мелко. Как Шура и Гия, никто никогда не полюбит меня.

Всё верно. Никто и никогда.