В ОБЛАСТИ МИТИХОНДРИИ

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников о предках-дворянах, колдунах и отцовском инстинкте.

В определённом возрасте (особенно, когда у тебя есть маленькая тупая, злобная собачка), даже если у тебя нет детей,  у тебя включается отцовский инстинкт.

Ну заложено это в генах. Какой бы ты ни был нежный цветочек, все равно включается. Вот такая вот засада. Кто-то начинает нянчиться с учениками, кто-то выращивать  кактусы или аквариумных рыбок, кто-то поучать соседей, кто-то исправлять орфографические ошибки в интернет-сетях у малознакомых людей, а кто-то заботиться о друзьях.

Это нормально. Умные эволюционисты-ученые пишут, что у некоторых мужчин отцовский инстинкт просыпается где-то после 40-50-60 лет. Это как раз мой возраст! Сорок мне давно уже было, шестьдесят не за горами (будет через десять лет) –  вот и поперло!

Думаю: что  ж это такое? Щекочет где-то в области митохондрии. Прислушался. Точно! Он. Отцовский инстинкт.
Думал, ограничусь только поучениями в своих прекрасных колонках. Выяснилось, что нет.  Расцвел он пуще выше упомянутого кактуса, а подвижный –  что твоя рыбка.

Еду тут, надысь, со своим приятелем из Питера (он к своей бабе, я – к своей суке).  Он приболел.

Насморк, температура, кашель, горит, ерзает. Ну вот реально горит.
Я ему говорю: «Измерь температуру!» И градусник ему, заранее купленный, под нос сую. Он измерил – 38 и 2. Непорядок. Я ему походный «Антигриппин» дал, витамины С и А, какие-то травки в сок намешал.  Он выпил, затих. Спит. Так я его и через час разбудил. «Измерь, – говорю, – опять! Упала ли, нет?» Он, как послушный ягненок,  измеряет и даже мне градусник обратно сунул, чтоб я посмотрел. Чисто дитя!

«Господи! Как я докатился до жизни такой?» – подумал я, рассматривая упавшую его температуру. А потом понял. Это не старость, нет. (Хотя и она, конечно.) Это новый я. Ведь мы это то, что есть  для нас сейчас самое молодое  (в перспективе будущей жизни, потому что прошлая жизнь не в счёт). Прошлое же – это только воспоминание. Иными словами, жизнь  – это только сейчас и то, что будет впереди.

И впереди у меня – одно метафизическое отцовство. Кстати, не всегда доброе.

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

… В роду нашем (по папиной линии) ходило два предания, две благоуханных легенды. (Почему-то материнская, в которой все из крестьян, линия никаких мифов из своей жизни не сохранила.)

Первая – о том, как мчались молодые и разгоряченные, судя по всему юной любовью и вином, пра-пра-дедушка и пра-пра-бабушка в компании других, ныне уже рассыпавшихся в прах, молодых людей в санях по еще дореволюционной России. А в дореволюционной России и снега, как известно, глубже и пушистее были, и колдуны водились.

И вспомнили они, эти молодые эксплуататоры (ну извините, у меня по папиной линии все исключительно дворяне были и миллионерщики-купцы)  о том, что живет где-то на недалеком хуторе один такой колдун. Обычный дядька. Только умеет он любовь приворожить. Порчу навести. И будущее предсказать.

– Смотрите! – закричал один из будущих расстрелянных большевиками юный повеса. – А вот и его дом!

Коротко сказка сказывается, да еще быстрее, чем сказка, дело делается.

Осадили они  лошадей, вылезли из саней, вошли в сени, оттоптав снег на половик, потом в избу. В избе – колдун стоит. Борода лопатой, черна словно смоль, глаза – как угли.

– Зачем пришли? – говорит.

– На будущую судьбу погадать! – брякнул первое попавшееся самый смелый.

– Ну хорошо.

Развел черноугольный колдун лет сорока восьми на огне какое-то зелье в миске, стал туда травки бросать, пришептывать, а молодые люди стоят, в кулак прыскают (ну, дело-то молодое, у них один секс, еще сексом, впрочем, не названный,  и смех на уме). И кто-то прыснул слишком громко.

Колдун только взглянул на него коротко, огонь задул, травки обратно в тряпицу убрал, «пошли вон» говорит.

Тут уж вся компания в смех бросилась. (Ну вы знаете, так бывает, когда до изнеможения.)

И только колдун им вслед проклятие шепчет: – Потом пожалеете.

И вот вывалились они гурьбой во двор («гурьбой и гуртом», напишет через тридцать лет  Мандельштам в первой половине страшного этого века), ржут, гогочут, исходят молодым соком. Сели в сани, гикнули и поехали.

Только вот на шестом километре их лошади понесли.

О какое-то дерево – шмяк, сани перевернулись, один из гикающих виском об оглоблю, у девушки всё лицо в крови, другие –  кто со сломанной рукой, кто в синяках, кони вырвались и – в поля.

«Потом пожалеете», – сказал им, если помните, с отцовской ненавистью колдун.

Потом – и пожалели.

Напрягаются кровью аорты,
И звучит по рядам шепотком:
– Я рожден в девяносто четвертом…
– Я рожден в девяносто втором…
И, в кулак зажимая истертый
Год рожденья, с гурьбой и гуртом
Я шепчу обескровленным ртом:
– Я рожден в ночь с второго на третье
Января в девяносто одном
Ненадежном году, и столетья
Окружают меня огнем.