ГЛАЗНИЦЫ БЛОКА

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников  о жизни, смерти и символических цифрах. 

«И когда знамёна оптом/ Пронесёт толпа, ликуя,/ Я очнуся, в землю втоптан,/ Пыльным черепом тоскуя», – написал в свое серебряное время Велимир Хлебников.

В наше уже  время, отнюдь не серебряное,  поэт и прозаик  Виталий Пуханов написал следующее:

Море выбрасывает на берег все, что не море,
Кроме обретших в море покой.
Они будут возвращены морем в день Страшного суда.
Вернутся загорелые, отдохнувшие,
Не сразу вольются в общую атмосферу ужаса.

Но мы вольемся. Без всякого Страшного суда.

Но сперва пошутим и позлословим. Как, например, вам такое bon mot?

… Однажды за столиком в литературном кафе сидели известные теперь всем и каждому поэты. Маяковский, Хлебников, Гумилев. И вот Гумилев, показывая французский орден, похвастался, что, дескать, такой орден имеют всего несколько человек. На что Маяковский буркнул: «Зато такой, как я, в России один!» Хлебников же, поставив стакан чая на стол (будем считать, что это стакан был), сразу же среагировал: «А таких, как я, вообще нигде больше нет».

Это здорово:  «быть нигде». Особенно, когда ты еще жив. И можешь поиграть словами и цифрами. Даже если они тебе потом за это отомстят.

Некоторые цифры особенно мстительны. Например, цифра  37. Любимая игра суеверных людей – любоваться на  это «роковое» число. Пока сам это писал – всплыло: тройка, семерка, туз.  Интересно,   не от пушкинской ли «Пиковой дамы» вся эта мистическая ерунда пошла? С другой стороны, что уж скрывать, многие этой цифрой подавились.

Вот, например, Бернс. Роберт. «Пробираясь до калитки, вечером во ржи», скончался от хронических болезней: ревмокардита, который  был усугублён перенесённой дифтерией.

Да что там Бернс. Многие известные поэты умерли в 37 лет или на 37-м году жизни. Джордж Гордон Байрон, к примеру,  скончался от лихорадки. Александр Одоевский решил не оригинальничать и тоже умер по той же причине.  Ну, про  Александра Сергеевича вы все отлично и сами знаете.

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

 

Поехали дальше.

Артюр Рембо, злоупотреблявший  алкоголем и наркотиками, перенесший несколько серьезных заболеваний, умер, как говорят,  от рака.  Без ноги.  Владимир Маяковский именно в 37  лет застрелился.  Даниил Хармс как раз в этом возрасте скончался в психиатрической больнице в блокаду. В наиболее тяжёлый по количеству голодных смертей месяц.  (Описан в воспоминаниях чудовищный эпизод, когда ему туда, в тюремную психлечебницу  кто-то из близких – сам очевидец –  принес жалкую пайку хлеба, а ее выбросили обратно. Какой-то охранник –  в тюремное окошко. «Арестованный выбыл». Ужас даже не в том, что «выбыл». Ужас в том, что выбросили хлеб. Обратно. В блокадном голодном городе.  Просто швырнули обратно хлеб. А ведь могли бы соврать. И съесть сами. Но не соврали. Побрезговали. Значит, и в блокадном Ленинграде кто-то хорошо питался, если так могли легко хлеб обратно выкинуть.)

 

Ну а сам  Велимир Хлебников, как и Даниил Хармс,  тоже умер от истощения.  
 

(Вот пишу это всё и чувствую себя Хоботовым из «Покровских ворот»: «Эмиль Золя угорел!» Но что делать. Делать нечего. Поэтому вернемся опять к Хлебникову.)

Помотавшись по стране (Железноводск, Баку, Пятигорск, снова Баку, потом его грабят в поезде по пути в Москву и даже выбрасывают из вагона), он наконец возвращается в престольную. Москва ему не рада. Сюда Хлебников приезжает в одном нижнем белье, его же обокрали,  без денег, но кто-то дарит ему тулупчик, поэтому он везде ходит, не снимая его, поскольку под тулупом, кроме белья, ничего нет. (Помните? ««А таких, как я, вообще нигде больше нет». – Ну вот и, кроме белья и тулупчика, тоже ничего нет.)

Эй, молодчики-купчики,
Ветерок в голове!
В пугачевском тулупчике
Я иду по Москве!

Ветерок в голове невеселый. Москва приносит  нашему будетлянину только разочарования. Разрыв с друзьями, отказ Маяковского вернуть рукописи, провал всех планов по изданию книги. Ну и здоровье, подорванное голодом, хуже некуда. Он собирается ехать в Астрахань, к родным, к теплу. Но ни денег, ни сил на столь дальнюю поездку нет.

Будетлянин устал и болен. И опять к нему стучатся пушкинские тройка, семерка, туз. Ваша карта бита.  «Люди моей задачи часто умирают 37-ми лет, мне уже 37 лет», – говорит он.

Свояк  Петр Митурич предлагает Хлебникову поехать на некоторое время в Новгородскую губернию, в деревню Санталово, чтоб там поправить здоровье, и к осени даже обещан бесплатный билет до Астрахани. Но и деревня не приносит поэту-футуристу радости. Там у Хлебникова отнимаются ноги. Митурич с трудом находит подводу, чтобы отвезти его в больницу в деревне Крестцы, но местные врачи ничего поделать не могут. 28 июня 1922 года, помещенный в селе Санталово в баньку,  Велимир Хлебников умирает. Банька с пауками Достоевского выстреливает тут как предсказанная ироническая вечность.

– Тяжело тебе помирать? – спросила вечность в лице старушки, приставленной за Хлебниковым присматривать.

– Да.

Высоцкий сочинил об этом хрестоматийное.


С меня при цифре 37 в момент слетает хмель, –
Вот и сейчас – как холодом подуло:
Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль
И Маяковский лег виском на дуло.
Задержимся на цифре 37! Коварен бог –
Ребром вопрос поставил: или – или!
На этом рубеже легли и Байрон, и Рембо, –
А нынешние – как-то проскочили.

 

Вот Блок, хоть и не из нынешних, но тоже проскочил. Умер в 41.

Впрочем, с последующим посмертным перенесением праха ему тоже не слишком повезло.

К 20-й годовщине смерти Блока по инициативе Союза писателей прах поэта решили перенести на Литераторские мостки. Однако этому помешала война. Планы удалось претворить в жизнь только после снятия блокады. И вот академик Дмит­рий Лихачев в интервью, которое было опубликовано в 1994 году,  вспоминает: «Перезахоранивали Блока в 1944 году. При этом событии присутствовал Дмитрий Евгеньевич Максимов (известный литературовед, поэт, доктор филологических наук)».

Перезахоранивали, кстати,  только череп Блока.

Дмит­рий Евгеньевич Максимов нес череп поэта, потому что все боялись, а он нет.  Он нес череп Блока в платке и по дороге пальцем из глазниц выковыривал землю. Ему показалось, что так будет лучше. И тогда его остановили и сказали: «Вы выковыриваете прах Блока. Это нельзя делать».

Что уж на это ответил Дмитрий Евгеньевич, история умалчивает, зато  теперь у Блока есть как бы сразу две могилы.  На Смоленском кладбище, где когда-то было фамильное захоронение Бекетовых и куда ему  по-прежнему несут цветы.  И вот здесь. На Волковском.  Благодарные потомки  в Петербурге  в день памяти поэта посещают сразу две могилы.

Господи, какое счастье, что мой прах развеют.