ДАЙ МНЕ ИМЯ

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников о нерожденных детях и путаных снах.

"… Духовный человек вообще никогда не выходит из состояния раздражения, тихой ярости и внутренних противоречий, ненависти и протеста», – сказал однажды Томас Манн. Наверное, «переблуждал» в своей Венеции. В поисках смерти.

Мы тут не томасы манны. Но тоже что-то в ярости и внутренних противоречиях понимаем. А также в снах.

Однажды моей подруге приснился сон.

***

Вчера во сне мне рассказали
Вчера во сне мне показали
Что был один
Что был ещё ребёнок
Что у меня ещё один ребёнок
Что у меня ещё один ребёнок был
Младенец был
И он однажды умер
Во сне я знала: это правда, правда,
Он был, он был, и он однажды умер.
Ни глаз его не помнила, ни ручек,
Ни запаха молочного макушки,
Но главное — мне не сказали имя.
Васятка? Маша? Леночка? Григорий?
Данила? Мила? Сашенька? Андрейка?
Вторые сутки выкликаю имя,
Которое мне так и не сказали,
Как будто тьма отдаст того Мишаню,
Как будто тьма вернёт мне эту Дашу,
Как будто выступит на свет Алёша,
Как будто имя пересилит смерть
И даст мне вспомнить запахи и крики,
Бессонницу, цветные погремушки,
И даст мне вспомнить что-то кроме горя.
Васятка? Мила? Дашенька? Андрей?

Так написала Татьяна Пушкарева. Ни разу не поэтесса. Моя подруга,  менеджер, мать троих детей.  Просто привиделся ей однажды такой сон (а я верю, что мы где-то там – во снах, в любви, в горе – бываем поэтами, художниками, бродскими и рембрантами , даже если в реальной жизни ни строчки сложить не можем, ни задний план подмалевать). Она перебирала имена, вспоминала, может быть, свои аборты (или их не было, я не спрашивал), свои невоплощенные любови, не проткнувшееся  в четвертый раз материнство.

 

Мне не было ее жаль. Я сам вижу часто путаные сны. Для этого мы и родились с таким сложным мозгом, недоношенные  (мы ж долго не можем перестать быть беззащитными, а, например, слоненок уже через несколько минут встает на ноги: да-да, такая наша плата за сильно развитый мозг, спасибо эволюции),  за это и видим бесконечные цветные болезненные сны,  а потом гадаем: сбудется, нет.

Так вот.

Не сбудется.

 

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

Мы проживем нашу жизнь, ничего общего с нашими сновидениями не имеющую. Но там, в глубине (в той страшной пугающей или сладкой глубине нашего подсознания) мы всегда знаем: кого убили, кому не сказали вовремя «да», кому не сказали своевременно честного «нет», кого запутали и кого погубили.

«Васятка, Дашенька, Андрей, Олег, Оля», – зовем мы их, нерожденных или убитых, во снах.

«Я люблю тебя, люблю!» – тянемся мы к коленям, обтянутым в легкие джинсы. И там – во сне – мы точно знаем, ЧЬИ это колени. Не нашего мужа и не нашей жены. Не нашей любовницы.

«Та-та-та-та, та-та-та», – стучит в голове так никогда и не написанное стихотворение. И мы просыпаемся. От звука будильника. Те, кто послабее нервами, в слезах.

А потом  мы идем к психоаналитику.  («Выпей лучше! – шепчет нам дневное трусливое «я», но мы знаем: выпить – не лучше.)

И там перед нами раскрываются наши крапленые карты.

– Однажды   мне  было  очень плохо,  – рассказывает моя другая подруга (впрочем, вы про нее уже слышали:  Марианна, психичка, – я скоро книгу напишу «Моя Марианна и ее мании»), – я   совсем  не могла   выбраться  из  накрывшей меня   волны.  У меня не  было  ощущение  чего-то конкретно  плохого, просто словно складывались   открытые карты,  и я   осталась  на   маленьком   пятачке  зыбкой почвы.

И  вот именно тогда  ее знакомая, взяв  в прямом смысле  за  руку и  заплатив  деньги  за    предстоящий  сеанс,   заставила   мою бедную Марианну пойти   к  психоаналитику,   специализировавшемуся  на  расстановках   по Хеллингеру.

– По кому? – спросил я подозрительно.

– По Хеллингеру, – ответила она вяло, уставясь взглядом в незажженный камин, которого у меня отродясь не было, но такова уж ее романтическая натура. –  Это немецкий философ, если не знаете. Психотерапевт и богослов. Он широко известен в мире благодаря краткосрочному терапевтическому методу, именуемому — «семейные расстановки».

– А, понятно, – ответил я.  Хотя мне ничего не было понятно. И тоже  посмотрел в воображаемый камин. Там ярко плясали огоньки несуществущего пламени. («Господи, за что мне это?» –  подумал я.)

– Я   никогда  прежде  не  допускала   в себя  никого, кому могла бы   доверить   свои чувства – ни  гадалок, ни астрологов, ни психоаналитиков, – продолжила Марианна. – А  в этот раз почему-то – пошла.

… Я пришла   к  ней,  к этому доктору по Хеллингеру,  в странную квартиру с тропическими  обоями,   села   за маленький стол, на  какую-то  легкомысленную козетку  и принялась думать, о чем говорить.  Она  села напротив меня  –   в кресло.

О чем  говорить   я  не понимала, и  тогда  она просто попросила  рассказать  о   себе.  О своей  жизни.

Когда  начинаешь  рассказывать  о  жизни – волей-неволей приходится вспоминать  очень  давние события.  И среди  прочего я рассказала ей  о не рожденных мною  детях.  Она до  этого момента слушала внимательно,  но  ничего  не  делала. А вот  на  детях пошла куда-то  и принесла   несколько   маленьких кукол,  таких  целлулоидных пупсов. Поставила их  передо мной, в ряд,  напротив   горящей свечи. И сказала:  «Вспомни   каждого. И дай   ему имя».

И я назвала  их.

– Как? – спросил я.

– Так, – ответила она. –  Евдокия, Вера,  Дмитрий, Василий, Полина и  Александра.

После чего  психотерапевт попросила: «Скажи   каждому что-нибудь. Ты ведь   с ними  никогда  не  разговаривала. Скажи, как любила их, как   скучаешь по  ним. И попрощайся   с каждым. Вы ведь  не  расстаетесь  навсегда.  Пусть  они  ждут тебя и  знают, что когда-нибудь вы встретитесь».

И я   все это сделала. Как она велела.

Всё сказала. Евдокии, Вере,  Дмитрию, Василию, Полине и  Александре.

… Два часа  подошли к концу.  Это  был  ранний вечер, часов  шесть.

 Марианна вышла  из того дома, где ей принесли этих странных кукол и поставили перед нею в ряд, перед зажженной свечой,  и почувствовала, что сильно устала.  Словно  не  ложилась   спать много  дней. Еле-еле она  доехала  до  дома. Ее шатало в транспорте,  ее толкали, она извинялась, хотелось уснуть. Может, поэтому она и так рано легла в этот день.  Часов  в семь. И проснулась  далеко за  полдень следующего дня, проспав  тем самым  часов четырнадцать.

– Ну а дальше что? – спросил я. Заметив краем глаза, что наш воображаемый камин совсем потух.-

 – А дальше   жизнь  моя стала потихоньку  входить   в берега,  и  это было  самым удивительным, – закончила Марианна свой рассказ, а потом спросила – самым простым из своих голосов, но с тихой,  вполне объяснимой яростью: – А у нас есть чего выпить еще? Или опять бежать в магазин, который в торце? А?

Чего еще выпить у нас было.