ДМИТРИЙ МАКАРОВ: “БАБУШКА ОШО”

Дмитрий Макаров – поэт, писатель, куратор. Родился в Ленинграде в 1981 году. Автор трех книг стихотворений и короткой прозы. Последняя – “Большое путешествие в точку Я” – вышла в издательстве “Глагол” под редакцией Александра Шаталова в 2016 году. Регулярно выступает с поэтическими концертами, на которых читает собственные тексты и поет чужие песни. Как куратор, Дмитрий ведет проекты в области популяризации классического кино, современной поэзии и серьезной музыки. Самые известные проекты: “Кино и Макаров в одном Флаконе”, “ИТД” в музее А.Н.Скрябина, “Кино за чаем” во Французском чайном доме, “Инотеатр” на выставке Лаборатории Дмитрия Крымова. Много путешествует, живет и работает в Москве. В последнем выпуске журнала millionaire.ru был опубликован  рассказ Дмитрия Макарова "Бабушка Ошо".

 

 

Тетя Тамар говорит по-русски с «тем самым акцентом». Телефон только усиливает его. Шалва улыбается в трубку, но в ответах хранит серьезность. Тетя Тамар – это его детство. Как и бабушка Ошо… Только нет больше бабушки Ошо. Поэтому Шалва любит тетю еще сильнее.

– Пока бабушка жила, я терпела. Сирень терпела – сжечь ее, проклятую! Котов терпела – головорезов. Ну вот совершенно бесполезные твари! А чем она их кормила? 
– Чем, тетя Тамар?
– Да мной же! Пилила меня и по частям своим кошакам скармливала. Я ей говорю: «Бабушка Ошо, вы уже закончите со мной, уже порежьте меня – пусть ваше зверье радуется, чтоб его…»
– Что вы такое говорите, тетя Тамар? Что значит – вами?
– Шалва, а как ты думаешь? От мужа моего покойного мне что осталось? Давление и библиотека. Вот она по книжке под мост таскала на продажу и покупала кошакам корм. Нажрутся, бывало, и ссут в мою постель. Это про пение я даже не заикаюсь. Я ей говорю: «Бабушка, вы хотя бы яйца им кастрируйте…»

– А сирень вам чем не угодила, тетя Тамар? – Это такой, как сказал бы Шалва, ежегодный вопрос.
– Всю весну я лежу пластом из-за этой аллергии – двадцать лет. – А это ежегодный ответ. Цифра тоже не меняется. – Она же знала, что я аллергик, да? Ну знала же! Но все время это: «Тамар, иди ветки подрежь, Тамар, иди букет нарви тете Сопе…» Я ей говорю: «Бабушка, вы моей смерти желаете?» Ей все равно – как барану до барабана. Шалва, как вы там, в Москве, с аллергией сражаетесь?
– Таблетки, таблетки…
– Ой, Шалва, привези одну, а? Не дай умереть тете Тамар…
– Хорошо, тетя, привезу.
– И приезжай уже, пожалуйста. Мы тебя двадцать лет не видели… Грузинский-то не забыл еще?
– Забыл, тетя Тамар… 
– Да все сама слышу, как ты без прононса теперь по-московски говоришь. Москвич совсем стал… Когда ждать тебя, Шалва?
– Ну я же сказал – через неделю. 
– Жалко, бабушка Ошо не увидела тебя… Так она тебя ждала каждый год, письма все твои перечитывала. – Тетя Тамар заплакала в телефонную трубку. 
– Не надо, тетя… Пожалуйста. 
– Я бабушке не сказала, как я люблю ее, только ругались каждый день. То она с утра заведет свой патэфон, то я что-нибудь ляпну… Каждый день… Так она и не узнала, что люблю ее.
– Она знала. Она мне писала… Тетя Тамар?
– А?
– Не рубите сирень пока, дайте мне еще разок в своем саду посидеть, вина выпить…
– Ну хорошо, подождет тебя сирень.
– А коты? 
– Что коты? Куда их… В них бабушка осталась, пусть живет… Буду Горького продавать, чтоб им на сладкое хватало… Приезжай, Шалва.
– Приеду, тетя Тамар. До встречи.
– До встречи, Шалва.
 

***
Детство хранится в большом темном сундуке, где очень холодно и воспоминания не портятся и не стареют. Вот какая-то улочка – узенькая, темная, кривая, большой платан на углу возле обувной мастерской. По вздувшейся пузырями мостовой бежит маленький мальчик, плачет, зовет маму и спотыкается – все коленки уже в крови. Мальчику пять лет, это Шалва. А бежит он от огромного страшного черного пуделя размером с курицу. Только куриц Шалва не боится – их у бабушки Ошо во дворе целый куриный клуб во главе с петухом-председателем, а пуделя Шалва боится ужасно. А впереди стоит большая мама в широкой черной юбке. Шалва бежит к ней, но не искать спасения, а схватить маму за юбку и бежать с ней прочь – ведь там ужасный черный пудель. Но тут пудель отстал, вот и мама, у нее в руках эскимо. Шалва ест мороженое – рот весь в шоколаде – и что-то кричит вдогонку убегающему монстру. 
 

А вот еще сад во дворе их старого дома. Окна распахнуты. В доме везде пахнет сиренью. И бабушка пахнет сиренью – такие у нее духи. Нет уголка во всем этом доме, где бы не пахло сиренью. Но в других дворах она почему-то совсем не растет. Тетя Тамар чихает и плачет, срезая ветки и ставя их в вазу. Из дома выходит бабушка Ошо – все начинают ругаться. 
 

Шалве семь лет. Ему дарят немецкую дудку на батарейках – дядя привез из Москвы. Мальчик играет неделю, две. Бабушка отбирает дудку и прячет куда-то. Шалва рыдает, но бабушка непреклонна. Через год, роясь в бабушкиных вещах, Шалва находит дудку, но она не издает ни звука. Злая бабушка Ошо заколдовала ее. И снова – в слезы.

«Да просто сели батарейки. Вот и все злое волшебство…» – Шалва летит над горами Кавказа. Самолет украинский, стюардессы из Донецка, вокруг грузинская речь – Шалва понимает с пятого на десятое. «Что во мне грузинское? Имя разве что? Кровь? Да бывает ли она грузинская или русская?» 

Кавказ за иллюминатором совсем не изменился за эти двадцать лет. Такой же он был и в восемьдесят девятом, когда Шалва с мамой улетали в Москву к родственникам. Думали, на год, оказалось, навсегда. Теперь уже у Шалвы все в Москве – и друзья, и девушки, и прописка, и даже свои покойники: маму похоронил на Востряковском – она Тбилиси больше не увидела. А Шалва все собирался каждый год. Да потом одни проблемы, другие, потом эта глупая война. И вот умерла бабушка Ошо. «Неужто она должна была умереть, чтобы я собрался приехать»? 


Воспоминаний много. Сопротивляться им бессмысленно. Шалва закрывает глаза и снова слышит ту немецкую дудку, слышит запах сиреневых кустов, привезенных из Питера и посаженных после древней войны дедушкой, слышит ругань бабушки Ошо и тети Тамар, лай пуделя, божественный смех мамы, «Радионяню» из большого приемника в гостиной: «Вот и все. Веселый урок окончен».

Бабушка Ошо всегда была так стара. А сколько ей было лет, никто не знал. Сама она говорила: «Я в пятом веке родилась – при царе Вахтанге». Также никто не помнил, кому и кем она приходилась – вроде бы вторая жена доктора Зураба, это дед тети Тамар, но и эти сведения никто особо не проверял. 


Бабушка Ошо была всегда. Все в старом Тбилиси знали ее, каждая кошка в Сололаки знала ее теплые сухие руки, каждая девочка или мальчик – пять поколений школьников выросли, уплетая хачапури бабушки Ошо, которыми она торговала возле церкви за домом. Бабушка и Тбилиси в голове Шалвы давно слились в одно сладкое воспоминание. Они одинаково пахли, они были похожи до мельчайшей черточки, до последнего не седого волоса на голове… И вот бабушки нет. А есть ли город тогда? Кто за ним смотрит? Кто гладит кошек, кто кормит ребят хачапури? Кто ругает тетю Тамар? 
 

***
В новом терминале аэропорта Тбилиси Шалву встречает тетя. Она встала вдалеке справа, может быть, стесняясь своей полноты и совсем уже старушечьего лица. Сколько же ей? Уже за семьдесят, наверное. Шалва в два раза выше, он сначала близоруко озирается, никого не видит. Но вот тетя Тамар робко машет ему рукой. Два-три больших шага, и тетя в объятиях, она пахнет хлебом, сиренью и деревянным домом, совсем как бабушка, как старый город. Обнявшись, они идут к такси. Напротив Шалва видит советское здание аэропорта, откуда когда-то он улетал в Москву.

В такси тетя оживает, и снова ее не унять:
– Ай, как вырос! Совсем мужчина. Руки большие какие. Ты все не женат? 
– За прошедшую неделю, тетя, не женился – времени не было.
– Ну, ладно, мужчине можно долго не жениться. Ты все успеешь, дорогой! Как мамочка? Бываешь на могиле?
– По воскресеньям, – врет Шалва. Исправляется: – По праздникам.
– Хороший сын, бабушка Ошо так и говорила: Шалва хороший сын, на нем наш дом будет держаться! Видишь, как все сложилось: сколько нас было? Стола не хватало во дворе, чтоб всем сесть на Пасху! А теперь? Ты, да я, да бабушкины коты-засранцы! Все разлетелись, кто в Москву, кто – на небо… Ты надолго?
– На неделю, тетя.
– Вах, как мало! Мы ничего не успеем! 
 

Такси мчится по гладкому новому шоссе, справа стоят долгострои, пасутся коровы, на въезде в город улыбается Джордж Буш-младший: оказывается, эта улица из аэропорта носит его имя. 


– Политики с ума посходили. Ваши черти, наши черти… Еще американских только не хватало! Ай, Шалва, дорогой, я ж тебе лепешку теплую привезла. Ты с дороги голодный – кушай скорее! – И тетя Тамар разворачивает бумагу… Шалва уплетает лепешку. Сейчас бы глоток вина…
– Тетя, а что везде стройки у вас? 
– Ну вот так… Разрушают старое, строят новое… Правда, теперь у нас деньги кончились вроде бы, так что стройки стоят, а руины… И руины тоже стоят. Так и живем – налево стройка, направо помойка. 

Когда Шалва уезжал в Москву, ему было двенадцать лет. Что он запомнил? Старый город – почти уже обвалившиеся балконы, стены домов, увитые диким виноградом, лестницы без ступеней… Тбилиси был тогда уже бесконечно стар, но в нем кипела жизнь, были молодые сильные люди, полные энергии, они-то и наполняли эти старые дома жизнью. 

Теперь Шалва видит город как будто после бомбежки – что-то успели залатать, но заплаты эти не спасают – швы наложили на старую кожу, кожа не держит их. Молодых людей на улицах мало, все они сидят вдоль дорог в старом городе на корточках и все говорят о чем-то. 

Что-то случилось, что-то случилось. Вот их дом, вот арка, вот балкон… Все, как в детстве. Или нет?

– Шалва, мы через арку теперь не ходим, там штукатурка опадает большими кусками… И на балкон теперь нельзя – он совсем прогнил…
– Я там уроки делал и спал летом…

Узкая лестница. Пахнет сыростью и сиренью. Впереди через окна видны сиреневые кусты – это двор, это сад… Дедушка Зураб, говорят, до революции жил долго в Петербурге, а после первой большой войны и работал там. Жили с бабушкой Ошо на Крестьянской улице, а под окнами сирень росла. Когда в северный город наконец приходила весна, бабушка Ошо растворяла все окна, надевала лиловое платье и душилась «Сиреневой водой». А потом, когда решили вернуться в Грузию, дедушка для бабушки купил саженцы сирени, и вскоре их двор в Тбилиси расцвел. Сирень здесь начинала цвести раньше и цвела дольше. Бабушка Ошо была счастлива.

 
Тетя Тамар чихает, не может остановится… 
– Как вы здесь живете? 
– Терплю весной, капаю капли… Яд какой-то цианистый, кофе пью нерастворимый…
– Я вам таблетки привез. Много… А кофе вам уже нельзя, наверное.
– Уже? Это в пятьдесят было уже нельзя. Сейчас уже снова можно.

Смеются и проходят в дом. Тетя идет принимать пилюли, а Шалва спускается в сад, садится на почерневший от времени стул и закрывает ладонями лицо. 
«Надо было мне на год раньше приехать… Бабушку не повидал, как же так. Мама бы мне этого не простила…» Шалва открывает глаза – перед ним сидит маленькая черная кошка – ну в точности бабушка Ошо! А за ней еще одна – тоже бабушка Ошо! И такой же взгляд… Шалва берет кошек в руки и поднимает их высоко – кошки (каждая в своей руке) не издают ни звука и не вырываются. В сад спускается тетя Тамар. В руках у нее бутылка вина и хачапури. 
– Шалва, поешь немного! 
– Вам лучше, тетя Тамар?
– Ты приехал, вот и лучше. И таблетки твои хороши. Это какие же черти такие пилюли умные делают? Неужто русские?
– Да нет… немцы.

Вечером Шалва и тетя сидят в саду.
– Бабушка лежала в больнице месяц. Больничка двухэтажная, никудышная. Одно хорошо – вид на реку… Ее положили в палату для таких больных, которые уже не поправятся. А у окна растет большое дерево. Не знаю какое… Высокое красивое дерево. В три раза выше этой больницы. Так вот, приходила навестить ее, выхожу… Дай, думаю, помашу рукой в окно напоследок. Шалва, ты знаешь, это дерево… оно все в ленточках, в тряпочках – до самой своей макушки! И к нижней ветке привязана яркая сиреневая ленточка. Прямо возле окна их палаты на втором этаже. Я хотела крикнуть: «Бабушка!» Но не смогла. Это же я ей эту ленту старую из дома принесла – в комоде нашла. Шла домой и все думала об этой ленточке. И о других… Это все молитвы о помощи, Шалва, о спасении… Знаешь, сколькие наши с тобой родные в этой больничке дух испустили? Весь старый Тбилиси там кончился. Одни только ленточки на дереве остались. 
Тетя выпила два бокала красного и, захмелев, опустила голову на плечо Шалвы. Ее слезы капают на сильную руку Шалвы. 
– Когда я буду умирать, ты успеешь приехать обнять меня, Шалва?

Вот и ночь. Черный квадратный контур двора в небе, звезды – одни только звезды, никакого другого света, луна еще не встала из-за горы. Воздух стал заметно прохладнее, но также пахнет сиренью. И чудится, что где-то в кустах, где-то в углу двора и по всему большому старому дому снуют маленькие черные коты и кошки, так похожие на бабушку Ошо.

15536644_10155047136910695_21895056_o