ИСКУССТВО СИГНАЛА

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru  Дмитрий  Воденников  о пении сирен и тела.


Не так давно  встречался со своим знакомым. Шли по питерским улицам, площадям, набережной –  любовались золотом с синевой.

– Вы знаете, Дмитрий Борисович, – сказал он, – что самое главное и важное в мужчине? Для женщины.

– Деньги? – спросил я. – Длина фаллоса?

– Нет, – ответил он.

«Самое главное  – это одна нота в мужчине. Несмотря на весь хаос. Искусство ровного сигнала».

Мне это понравилось. Не существующий в водах Невы синий кит издал долгий звук, призывающий свою самку на брачные игры аж  через 800 километров. Сигнал был мощный и ровный.

Но бывают сигналы и неверные.

В романе Льва Толстого «Анна Каренина» была одна глава, впоследствии им из окончательного текста выброшенная.  Там описывается, как в один из отъездов Вронского скучающая и злящаяся на своего любовника Каренина просит гвардейского офицера, про которого  она сама знает, что он был влюблен в нее, проводить себя по каким-то ее дамским делам. То ли выставка цветов, то ли шляпный магазин. И там – в полумраке кареты – она начинает вести себя так вызывающе, что когда они уже наконец прибывают на место и он открывает перед ней дверцы, в этом его мужском дежурном жесте сквозит куда больше презрения, чем  учтивости.

Не считала сигнал Анна Аркадьевна. Бывает. Или сигнал оказался неровным.

Или вот Берберова, например. Пишет в своей легендарной книге «Курсив мой». Про мечту о женской невинности. Сперва она пишет загадочную фразу:  «…Понятие женской невинности жило в мире около ста лет» (мне-то казалось, что гораздо дольше), но потом выходит на тему, нас интересующую. «Сейчас современным людям трудно понять "красоту", "справедливость" и "пользу" такой мечты. Теперь мы знаем, что всякая затянувшаяся невинность не только противоестественна, но и вызывает чувство брезгливости, как тот кретин, который в шестнадцать лет остался на уровне развития двухлетнего ребенка. Мне мучительно неловко читать про революционерку Марию Павловну, тридцатилетнюю, пышащую здоровьем девицу, в "Воскресении" Толстого. Я с отвращением смотрю на слюдяные глаза девственников, на слишком белые руки монахинь, мне неприятно думать о щитовидной железе старых дев и внутренней секреции аскетов».

Но потом и сама себя ведет, как невинная овечка.

«Ранний ноябрьский вечер черен за окном. Мы сидим с трех часов при лампе в номере пражского отеля Беранек: Цветаева, Эфрон, Ходасевич и я».

Отель неслучайно по воле судьбы называется «Баранек». Это по-чешски значит «барашек». Опять тема невинности.  «Барашки нарисованы по стенам, на дверях, метками вышиты на наволочках, барашки украшают меню в ресторане, барашек улыбается нам со счета отеля. Ходасевич говорит, что мы живем в стаде розовых и голубых барашков. Иные – с лентами, другие – с золочеными рожками, еще другие – с бубенчиками на шее. Барашек стоит у входа в гостиницу и даже крутит головкой и говорит мэ-э-э».

Сказал свое «мэээ» барашек и тут. Знакомые поэты сидят так долгие часы, пьют чай, едят ветчину и сыр, болтают.

«…Все, что говорит Цветаева, мне интересно, в ней для меня сквозит смесь мудрости и каприза, я пью ее речь, но в ней, в этой речи, почти всегда есть чуждый мне, режущий меня больной надлом, восхитительный, любопытный, умный, но какой-то нервный, неуравновешенный, чем-то опасный для наших дальнейших отношений, будто сейчас нам еще весело летать по волнам и порогам, но в следующую минуту мы обе можем столкнуться и ушибиться, и я это чувствую, а она, видимо, нет. (….)  Внезапно в комнате гаснет свет – это она выдернула вилку из штепселя, в темноте на диване она нападает на меня, щекочет, обнимает. Я вскакиваю, не сдержав крика. Свет зажигается. Эти игры мне совсем, совсем не по душе».

Не считала Цветаева ровного сигнала. Не овладела этим искусством.

Вы вынули папиросу,

И я поднесла Вам спичку,

Не зная, что делать, если

Вы взглянете мне в лицо.

 

Я помню – над синей вазой –

Как звякнули наши рюмки.

«О, будьте моим Орестом!»,

И я Вам дала цветок.

 

С зарницею сероглазой

Из замшевой чёрной сумки

Вы вынули длинным жестом

И выронили – платок.

Это из ее цикла «Подруга». Написан он еще в 1914- 1915 гг., когда их с поэтессой Софьей Парнок связывала пылкая дружба-любовь. Тут же любви не получилось. 

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

Но вернемся к Толстому (мне нравится эта мысль). Та же Берберова пишет ранее о нем:

«…Не в каждом начале уже заложен конец, а главное – не всегда его можно увидеть, иногда он спрятан слишком хорошо. Смотря назад, в XIX век, видишь, что и смерть Пушкина, и смерть Льва Толстого (и Лермонтова), так похожие на самоубийства, тоже были заложены в их судьбе. Если бы Толстой ушел из дому сразу после "Исповеди", он умер бы свободным человеком, изжив свою морализующую религию. Если бы Пушкин ушел от жены, и двора, и Бенкендорфа, ему не пришлось бы искать смерти. Оба стали жертвами собственной аберрации – Толстой стал жертвой своей дихотомии, Пушкин стал ясен, только теперь, после опубликования Геккереновского архива: стало известно, наконец, что Наталья Николаевна не любила его, а любила Дантеса. На "пламени", разделенном "поневоле", Пушкин строил свою жизнь, не подозревая, что такой пламень не есть истинный пламень и что в его время уже не может быть верности только потому, что женщина кому-то "отдана". Пушкин кончил свою жизнь из-за женщины, не понимая, что такое женщина, а уж он ли не знал ее! Татьяна Ларина жестоко отомстила ему».

Опять с ровным сигналом, видимо, была в стране напряженка.

Но один человек принял его, как локатор. Точно и недвусмысленно. И сжег свою жизнь. Потому что любая настоящая любовь эту самую твою жизнь сжигает.

"Начальника станции, в комнате и на постели которого умер Лев Толстой, звали Озолин. Он после того, что случилось, стал толстовцем, потом застрелился».

Об этом пишет Юрий Олеша. В своей тоже достаточно легендарной книге «Ни дня без строчки».

«…Какая поразительная судьба! Представьте себе, вы спокойно живете в своем доме, в кругу семьи, заняты своим делом, не готовитесь ни к каким особенным событиям, и вдруг в один прекрасный день к вам ни с того ни с сего входит Лев Толстой, с палкой, в армяке, входит автор "Войны и мира", ложится на вашу кровать и через несколько дней умирает на ней. Есть от чего сбиться с пути и застрелиться".

Вам одеваться было лень, 
И было лень вставать из кресел. 
- А каждый Ваш грядущий день 
Моим весельем был бы весел. 

 
Особенно смущало Вас 
Идти так поздно в ночь и холод. 
- А каждый Ваш грядущий час 
Моим весельем был бы молод. 

 
Вы это сделали без зла, 
Невинно и непоправимо. 
- Я Вашей юностью была, 
Которая проходит мимо. 

 

Садится Анна Аркадьевна в полумрак кареты, выключает свет Марина Иванна, начинает щекотаться, посылает синий кит свой призыв.

Сидит ни в чем не повинный начальник станции Озолин, пьет чай, прикрикивает на детей и вдруг слышит: через много километров к нему идет неясный звук. «Вставай, начальник станции, – говорит звук. – И виждь, и внемли!»

И вдруг через несколько часов к нему в дом входит Толстой. Вот она, любовь, вот он, нужный  смысл, вот оно, искусство ровного сигнала.

И не факт, что вас самих судьба от этой одной ноты убережет.

Как правильно заметил один человек: надо все время об этом помнить. Вдруг Толстой уже вышел.