КАК СОРОК ТЫСЯЧ БРАТЬЕВ

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников о долгах, хорошей  музыке и лагерях смерти. 

Ну, продолжим наматывать розовые сопли на кулак.

Есть такая песня. Dance me to the end of love. В двух исполнениях. Первое – Леонард Коэн. Он кумир миллионов, икона интеллектуалов. Мне он не нравится. В этой версии его песни (а песня-то его, как ни крути) взвизгивают цыганские скрипки, пылают  огнем, ветер гонит вуаль, старые любовники сняты на фоне себя же молодых, а одна женщина уже овдовела. Сам клип избыточен, роскошен, давит на слезу.

Вся история написания,  повод к написанию, ассоциация  –  всё трагичное.

В частности,  Леонард Коэн рассказывает: "Эта песня пришла из того, что я где-то прочитал, или услышал, или просто знал, что в лагерях смерти, определенных лагерях смерти, перед крематорием заставляли играть струнный квартет, пока весь этот ужас происходил. И такая же судьба ожидала этих музыкантов. И они играли классическую музыку, пока их собратьев убивали и сжигали. Поэтому в словах "Скрипкою пылающей веди меня в танце к своей красоте" есть намек на  завершения брачного договора с жизнью, окончание этого существования».

И есть второй вариант. Ее поет молодая девочка (в пленке она теперь навсегда молодая). Мадлен Пейру. И песня эта легкая: контрабас, фоно, перкуссии и гитара.

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

– Танцевать в твоей красоте, – поет она, не форсируя голос, –  под звуки горящей скрипки,
Танцевать сквозь панику, пока не придем в норму,
Подними меня, как ветку оливы, и будь моим голубем мира.
Танцевать до конца любви,
Танцевать до конца любви.

Потанцуй со мной до конца моей. Это уже я говорю. Помнишь?
Я тебя выкупил. У пространства и времени.

Однажды мне написал мало знакомый мне человек (я и видел его до этого всего два раза).

– Дмитрий! – написал он. – У меня в другом городе умер отец. Вы не могли бы мне дать денег? Тысяч двадцать. Мне не на что его хоронить.

Я сразу, конечно, дал. Перечислил по карточке.

Через два дня мне пришло сообщение: – Мама попала после смерти отца в больницу. И тоже умерла. Вы не можете мне дать еще денег? Я всё, как вернусь в Москву, вам отдам.

Я перечислил еще двадцать тыщ.

Когда человек мне написал в третий раз и сказал, что ему еще нужны десять тысяч –  заплатить могильщикам, чтобы те зарыли этот второй прах в урне в ту же могилу, где до этого был похоронен отец,  я посоветовал ему прикопать урну самому.

– Земля еще рыхлая, вам будет несложно.

Денег по приезде мне человек не вернул.

Скажу честно. Я сейчас сильно сомневаюсь, что там вообще была эта трагедия.

Однажды я увидел его во втором ряду в зрительном зале на очередном круглом столе по теме «Старость. Как быть?» (меня туда пригласили как крупного специалиста, видимо). Я человек нежный, трепетный, поэтому прямо со сцены и показал ему, сделав такой хищный жест рукой (когда трут три пальца друг о друга), дескать, «гони деньги, гад!» Он застенчиво засмеялся.

Подойдет, наверное, после вечера, подумал я.

Как же!

Больше я его не видел.

Исчез, прошелестел, как ветка, полная плодов и листьев. Канул в Лету. Иногда, впрочем, выныривает оттуда, пишет мне: «Как ваши дела?» Про деньги ни гу-гу. «Мои дела отлично!» – отвечаю я. Меня эта ситуация смешит.

Более того.

Я теперь и не хочу, чтоб он мне эти деньги возвращал. Шут с ними. Главное, что я потом встретил тебя.

– Это была такая очистительная жертва! – сказал мне после этой нашей с тобой встречи мой гороскопист (да, я окружен шарлатанами). – Жертва должна была быть добровольной, значимой и неотменимой. Не было бы украденных денег, не было бы и встречи.

(- Да сорок тысяч – это почти тыща долларов! – хотелось прокричать мне. Но я сдержался.)

В Питере за доску на доме Бродского кладут записки. Как в Стену Плача.
Я тоже бы положил. "Пусть все продлится, как можно дольше".