НЕ ОПОЗДАТЬ

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников о мире теней Петербурга.

Недавно я опять был в Петербурге. Я помню его еще Ленинградом, в моем восьмом классе. Там у нас жили родственники: баба Нонна, Лиля, нездоровая Наташа. Жили они на улице Марата. Идти от метро – долго, почти до Витебского вокзала: пройти какой-то склад, прошуршать по пыльной ленинградской улице, мимо продуктового, древнего книжного,  мимо единственного зеленого крошечного скверика под окнами обшарпанного дома, потом отсчитать арки: первая, вторая, третья.

В третьей свернуть.

Там еще опознавательный знак  –  милицейский пункт.

Пройти в гулкую арку, пересечь каменный колодец, увидеть окна на первом этаже. За ближайшим к подъезду окном – баба Нонна печет блины. Открыть дверь парадной (это важно: парадная!), войти в высокий гулкий подъезд, позвонить в дерматиновую дверь.

– Ой, ты приехал?!

… Я сперва любил Ленинград, потом разлюбил. Потом полюбил снова. Между этими любовями и нелюбовями он успел поменять имя.  И в очередной раз я уже ехал в Петербург. В поэтической компании. Все мы были приглашены на фестиваль, литературные чтения. Я, Гандлевский, Вера Павлова, Лев Рубинштейн и др.

Времена тогда уже были петербургские, но еще вполне девяносто-лихие-летние. Без интернета.  Билеты надо было покупать в кассе.

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

Вот и собралась вся компания в Москве, вместе с организатором, у Курского, чтоб пойти централизованно, с паспортами. Ждали у вокзала поэтессу Елену Ф.  А она всё опаздывала и опаздывала.

– Как поэт может опаздывать? – сказала Вера. – Ведь у поэта – одно профессиональное достоинство: точность. Точность слова, а, стало быть, точность времени.

Поэтесса Елена Ф. опоздала на полчаса.

Мы потом – уже в пыльном Питере – решили с Верой.  «Слушай. Что мы всё время – на все чтения – приходим за десять минут до начала?  Мы же звезды! Давай опоздаем?» – «Давай!»

Долго собирались (каждый в своем номере), надели толстые шарфы, не спасающие от ледяного ветра, перчатки, свитера, Вера даже надела шляпку: специально вышли с расчетом на «опоздать», выбирали самые окольные маршруты, сидели даже в кафе – пришли на полчаса раньше срока. Ну и  всех остальных.

Не судьба!                   

До сих пор не умею никуда опаздывать.

И вот все-таки опоздал.

… Я жил в этот свой приезд в огромной квартире, которую снимал мне организатор моих видео-лекций, опять на Марата. Только в самом ее начале: описал, так сказать, круг. Вернулся уже в 2017 году на ту же кривоватую прямую (улица Марата слегка изгибается). Жил рядом с Невским.

Но в одну ночь, мучимый бессонницей, решил на рассвете выйти и дойти до прежнего родственного адреса (а все они умерли, умерли: кто в землю быстро ушел, кто сперва замуж, а только потом в землю). И вот вышел – дрожа от недосыпа. Идти от метро – долго, почти до Витебского вокзала: надо пройти какой-то склад, прошуршать по пыльной ленинградской улице, мимо несуществующего теперь  продуктового, исчезнувшего древнего книжного,  мимо оставшегося  единственного зеленого крошечного скверика под окнами какого-то свежеотштукатуренного  дома с решетками на окнах, потом отсчитать арки: первая, вторая, третья. В третьей свернуть.

Отсчитал, свернул.

Вот они окна первого этажа. Я их отлично помню. Вот и подъезд.

Только в окнах хорошо мне известной квартиры нет никакой бабы Нонны, нет блинчиков, нет призраков некогда близких людей  –  и самой квартиры нет.

Ее сжевала стоматологическая клиника.

«Болят зубки? Смущаетесь улыбаться? Запах изо рта? Мы позаботимся о Вас!»

Спасибо, стоматологический  Аид!  Я уж как-нибудь в другой раз.

Тем более, что много их – когда-то бывший людей (а теперь – тени) живет на стенах нынешнего Петербурга.

Там, как и в Москве, много этих известных табличек: «последний адрес». Идёшь, читаешь,  и все, конечно, грустно, но всё предсказуемо. «Учёный, писатель, партийный работник». Арестован в 37, расстрелян в 37.

Считаешь время между датами. Промучился всего два месяца (недолго, слава богу). А этот – целых полгода. Но всё равно, думаешь, нет дыма без огня. Тоже, небось, рыльце в пушку! Так у нас просто не сажают! Что он там понаписал, писатель? Что он там наработал, партийный работник?

И вдруг – видишь:  «домохозяйка», а дальше «слесарь». И так их вдруг жалко. Варила борщи, никого не трогала. Приехал воронок – борщ не успел довариться. Хотя какие борщи в пять утра?  Уже стоял сваренный на плите, потом прокис за окном.

…Недавно моя приятельница петербурженка Татьяна Мэй привела цитату  в своем блоге:

 – Из письма Сталина дочери: «…не огорчайся, что родила семимесячного. Государству нужны новые граждане, в том числе и недоношенные».

Недоношенные – нужны, а вот эти – с табличек – не пригодились.

Спим в земле под одним одеялом,
обнимаем друг друга во сне.
Через тело твое протекала
та вода, что запрудой во мне.
И, засыпая все глубже и слаще,
вижу: вздувается мой живот.
Радуйся, рядом со мною спящий, –
я понесла от грунтовых вод
плод несветающей брачной ночи,
нерукопашной любви залог.
Признайся, кого ты больше хочешь –
елочку или белый грибок?

(Вера Павлова)

Что тебе снилось, слесарь, ночью перед расстрелом?

Просто вбиваю (бездумно, наугад) в поиск. «Слесарь расстрелян 1937 ленинград». Сразу вылезает:

«Расстрелян в г. Ленинград 6 сентября 1938 г. Нагацкий Дмитрий Иванович, 1896 г. р., уроженец г. Новороссийск, русский, беспартийный, слесарь завода им. Карла Маркса, проживал: г. Ленинград, ул. Герцена, д. 17, кв. 5.»

Ну хоть не ул.Марата. И то слава богу.