НЕ СПРАШИВАЙ У ЯСЕНЯ

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников о гениальных лизоблюдах. 

Про демона и  про ангела многие не знают. Я вот тоже не знал. Оказывается, в оригинальном тексте стихотворения, которое потом стало известной песней из «Иронии судьбы», упоминаются и они.
Я спросил у ангела,
Я спросил у демона,
Я спросил у ясеня…
В советское время с демонами и ангелами было туго, вот их из песни и  убрали. Как и в свое время самого автора. Только автора убрали физически, посадили в тюрьму, потом расстреляли. В 38-ом. А родился Владимир Михайлович Киршон  в 1902 году,  в Нальчике.
Кстати, я  несколько лет на летних каникулах жил там. Это  была тогда столица советской Кабардино-Балкарии. Там был дом моей мачехи, на лето нас с сестрой и потом с родившимся братом привозили туда. Дом был каменный, с времянкой в тенистом дворе, увитом черным и зеленым виноградом, с огородом и черешней на углу дома, с каштанами, розовыми кустами, но главное, с курятником и крольчатником. Раз в две недели  хозяин дома,  Трофим Тихонович, муж моей новой неродной бабушки, резал курицу. Для борща. Папа у меня был московским научно-техническим интеллигентом, поэтому куриц никогда не резал.
– Ты разве не мужик? – спросил его однажды подвыпивший Трофим Тихонович.
Папа понял тогда, что пробил час икс. И надо выбирать. Выбрал он, понятно, единственный вариант: быть мужиком.
Лязгнул топор, безголовая курица затрепетала и побежала, папа вышел с заднего двора бледный, с трясущимися руками, попросил стопку водки,  потом ушел во времянку, лежал там вниз лицом в подушку, полдня молчал. Честь нашей семьи была спасена.
Но вернемся к автору  стихотворения «Я спросил у ясеня».
Уроженец Нальчика Владимир Михайлович Киршон в 1930-е годы был одним из руководителей Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП). Писал  он предсказуемые пьесы про социалистическое строительство и неминуемое торжество коммунизма во всем мире, которые с успехом шли на больших сценах.  «Рельсы гудят», «Чудесный сплав» (о сталинских стройках), «Хлеб» (о борьбе партии за социализм на примере хлебозаготовок).  Но и про стихи не забывал. Много было в его пьесах стихов, что и хорошо, по-моему. Стихи всегда как-то, знаете ли, жизнь оживляют. 
Так, например, в середине 1930-х Владимир Михайлович сочинил комедию «День рождения», музыку к которой написал  композитор Тихон Хренников. Одна из песен начиналась со слов: «Я спросил у ясеня…» Ноты к ней, как утверждают источники, канули в темные волны забвения, но Хренников позже вспоминал, что его композиция была веселее, чем у Микаэла Таривердиева: «Там это была ироническая песня».
Ну разумеется, ироническая, там же про ангелов и демонов. Что у мифологических существ и деревьев с дождями очевидные  вещи спрашивать? Спроси лучше у партии и правительства!
Вот Киршон и спрашивал. В 1930-е годы он был настоящим любимчиком власти и протеже самого Ягоды.
Время было тревожное и одной драматургией тогда не занимались. В моде были собрания. На них Киршон и громил писателей-«попутчиков». К ним относили Михаила Зощенко, Алексея Толстого, Вениамина Каверина, Михаила Пришвина. Особо от Киршона доставалось Михаилу Булгакову. В одной из статей в газете «Вечерняя Москва» Киршон написал: «Отчетливо выявилось лицо классового врага. „Бег“, „Багровый остров“ продемонстрировали наступление буржуазного крыла драматургии».
Что ответил на это ясень, нам неизвестно, но сложная судьба Михаила Булгакова легче после этой статьи не стала.
Я спросил у ясеня: 'Где моя любимая?'
Ясень не ответил мне, качая головой.
Я спросил у тополя: 'Где моя любимая?'
Тополь забросал меня осеннею листвой.
 
 
Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга
Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга


Киршон вообще любил рифмы. На 16 съезде ВКП(б) 28 июня 1930 года, на котором «прорабатывали» философа Алексея Лосева,  проштрафившийся тем, что он пропустил в печать такую вредную книгу, цензор в свое оправдание сказал, что Лосев представляет «оттенок философской мысли». Тут Киршон и закричал с места: «За такие оттенки надо ставить к стенке!»
Справедливости ради придется отметить, что  с  вышестоящими товарищами Киршон себе таких рифмованных вольностей не позволял. Про главного человека страны и говорить нечего. В письмах к нему Киршон был сух и деловит.  «Я считаю себя обязанным сообщить Вам о новых попытках разжигания групповой борьбы между литераторами-коммунистами», – доносил  он товарищу Сталину в своем очередном прозаическом письме.  В 1934-м Киршон вообще направил Сталину и Кагановичу жалобу на газетчиков. Ибо любую критику своего творчества он называл «травлей». (Что-то мне это напоминает.)
Впрочем, начальство было настроено иронично. Существует (не знаю, насколько реальный)  исторический анекдот о том, как на встрече Сталина с писателями Киршон подбежал к вождю со словами: «Я слышал, Вы вчера были на моей пьесе „Хлеб“ во МХАТе. Мне очень важно узнать Ваше мнение». «Вчера? — переспросил вождь. — Не помню! В 13 лет посмотрел „Коварство и любовь“ Шиллера — помню. А ваш „Хлеб“ не помню».
Упс.
Драматург А. Анфиногенов тоже недолюбливал Владимира Михайловича: «Киршон — это воплощение карьеризма в литературе», – писал он. – « Полная убежденность в своей гениальности и непогрешимости. Он мог держаться в искусстве только благодаря необычайно развитой энергии устраивать, пролезать на первые места, бить всех своим авторитетом, который им же искусственно и создавался».
А главный идеолог РАППа Киршон продолжал громить врагов.
Но,  в конечном итоге,  всё вернулось к нему, как бумеранг, запущенный детской рукой судьбы на какой-нибудь подмосковной даче. В мае 1937, когда сияла белым цветом вишня, а тяжелые грозди сирени клонили ветки кустов к земле, донос поступил уже  на самого Киршона. Всё было по-накатанному:  политическая близорукость и двурушничество. Сразу прозрели бывшие товарищи: Киршон был исключен из правления Союза писателей, заодно его обвинили и том, что он троцкист от литературы. Новые письма к Сталину не помогли.  Видимо, «Коварство и любовь» оказались реально сильнее  «Хлеба». Весной 1938 года в доме несчастного был произведен арест и вскоре летом (вот опять эта летняя тема: Нальчик,  чужие каникулы там, кролики, куры, потом Москва, дача под ней – и эта дача еще «выстрелит») последовала смертная казнь. После Двадцатого съезда Киршон был реабилитирован.
Я спросил у осени: 'Где моя любимая?'
Осень мне ответила проливным дождём.
У дождя я спрашивал: 'Где моя любимая?'
Долго дождик слёзы лил за моим окном.
Я спросил у месяца: 'Где моя любимая?'
Месяц скрылся в облаке, не ответив мне.
Я спросил у облака: 'Где моя любимая?'
Облако растаяло в небесной тишине.
… Есть версия, что Михаил Булгаков своему недоброжелателю отомстил, но сделал это по-писательски (тоже своего рода донос, но «небесный»).  Причем сделал это еще задолго до ареста Киршона, когда тот был в самом зените своего могущества. Где-то я читал, что Михаил Булгаков придал черты сходства с Киршоном своему Иуде из «Мастера и Маргариты» — и многие посвященные в тонкости литературной жизни сразу узнали прототип, ведь о дружбе Киршона с главой НКВД Ягодой всем было хорошо известно. В тексте романа  Понтий Пилат и есть организатор  убийства Иуды, а Иешуа предвидит иудину смерть. То есть,  Булгаков якобы  – через магический кристалл своей прозы – смог предугадать грустную судьбу своего врага.
Ну не знаю. Мне это кажется каким-то надуманным.
Ну а теперь к выстреливающей «летней» теме.
После его ареста и гибели, все пьесы Киршона были запрещены, книги изъяты из библиотек, а дача в Переделкине, принадлежавшая Киршону, была отдана писателю Зазубрину, которого тоже вскоре расстреляли. После Зазубрина туда на некоторое время вселился Бабель  – расстреляли и его.  К даче пришла дурная слава. Говорят, что после войны она стояла заброшенной, никто не хотел в ней жить. Скрипели  ненужные качели, облетали последние маки, шумел одинокий клён.
А потом дача и вовсе сгорела.
Друг ты мой единственный, где моя любимая.
Ты скажи, где скрылася. Знаешь, где она?
Друг ответил преданно, друг ответил искренне:
«Была тебе любимая, а стала мне жена».

В общем, убили автора стихов про ясень, как курицу.