СВЕТ ИЗ ТЕМНОТЫ

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников о всеобъемлющей материи.

Мой папа в то время, когда мы с сестрой были подростками, любил вспоминать к месту и не к месту один и тот же не самый смешной анекдот. Про ненужный свет, зажженный в многочисленных комнатах.  Суть этого несмешного анекдота проста. Старик отец приезжает к своим выросшим детям и,  проходя через анфиладу комнат, везде зажигает лампы. В коридоре, на кухне, в комнате, в туалете –  везде.

Сам потом сел у камина, сидит, довольный. Пьет ром.

– Зачем? – спрашивают его обескураженные дети. – Зачем ты везде  оставил зажженным свет? Он же там не нужен.

– Я мечтал об этом с самого вашего детства.

Сарказм моего отца в этот момент мне был непонятен, но теперь я сам везде хожу и свет выключаю. Но чужая молодость не терпит тьмы и не умеет считать твои деньги. Примерно так же, как старость не выносит тишины.

На этот случай у меня тоже есть анекдот. Только уже мой, из моего отстраненного опыта. Анекдот в пушкинском смысле. Не про ха-ха.

… Однажды я попал в больницу. Определен  я был в трехместную палату, но одна койка пустовала, зато на другой – лежал дядька. Дядька как дядька, я даже не помню, как его звали,  таких дядек миллионы (не то, что мы! мы же все исключительные!).  Дядька тихо болел на своей июньской койке, проходил нужные ему процедуры,  пил теплую минералку, ел отвратительную больничную еду (куриный бульон, рис, сосиска, печенье, чай), принимал в положенные часы посетителей –  таких же скучных и незапоминающихся летних людей (брата, жену, дочь).

Так бы и канул дядька в Лету и лето. Но нет.

Была у него удивительная  для меня (по тем молодым моим временам) особенность. Безымянный ныне для меня дядька спал под радио. Не в смысле – днем (когда радио громко кричало, насильно включенное во всех палатах), а ночью (когда оно в шесть вечера вырубалось).

Лишенный музыки больничных сфер дядька доставал тогда предоставленные великодушной больницей наушники, втыкал их в радиоточку, всовывал эти наушники себе в голову, снова включал русскую музыку и засыпал.

Я даже со своей койки слышал, что там у него приглушенно поёт. Тымц-тымц, я угонщица, тымц-тымц, белые розы. Тымц-тымц, осенний поцелуй.

Стоит ли говорить, что мне это казалось дикостью? Меж тем прошли годы.

И вот теперь в самолётах я сплю именно так. Издалека долго течёт  черная река Билли Холидэй, прыгает молодой козой Аллочка наша Борисовна, Алёна Апина  от нашей козочки  не отстаёт, «Ленинград» матерится – а  я сплю.
Сними наушники –  сна нет.

– Выключите, пожалуйста, ваши мобильные устройства и плееры, самолет идет на взлет! – говорит специальный, строгий,  официально поставленный  голос.

Как бы не так.

Мне теперь никто не указ. Даже советский поэт Борис Слуцкий. Да-да, тот который тоже выступил против Пастернака и не мог, говорят,  простить себя за это до конца дней. “Сработал механизм партийной дисциплины”», – скажет он однажды с горечью. Но мы сейчас не о горечи.

Я помню отца выключающим свет.
Мы все включали, где нужно,
а он ходил за нами и выключал, где можно,
и бормотал неслышно какие-то соображения
о нашей любви к порядку.

Вот-вот, Борис Абрамович!  Это вы точно про дисциплину и порядок подметили. Золотые ваши слова!  Мой порядок – это теперь громкий звук в ушах. Только он отгородит меня от ненужного мне мира. Только он спасет.

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

Какой-то молодой сосед по палате (интересно, почему ему не нравится больничная каша?) лежит на соседней койке, мешает мне жить и умереть. Какой-то человек средних лет в аэрофлотовском кресле («Аэрофлот», кстати, лучшая авиакомпания – считайте это скрытой рекламой) сидит рядом и ужасно  самим фактом своего сидения мне мешает. Он слишком расставил локти. Слишком расставил ноги.  От него напрасно так пряно и остро пахнет одеколоном и потом одновременно. Он слишком оригинальный. Вообще оказалось, что оригинальность утомительна. Только банальность спасёт мир.

Я помню отца читающим наши письма.
Он их поворачивал под такими углами,
как будто они таили скрытые смыслы.
Они таили всегда одно и то же –
шутейные сентенции типа
"здоровье – главное!"
Здоровые,
мы нагло писали это больному,
верящему свято
в то, что здоровье –
главное.
Нам оставалось шутить не слишком
долго.

Когда мне теперь вдруг звонят моя мачеха или папа (а происходит это редко), я сразу пугаюсь. Что случилось? Вдруг умер папа (если звонит мачеха), вдруг умерла мама (если звонит он). Но выясняется, что сегодня просто новая годовщина смерти бабушки или мамы. Той, родной, по крови. То есть, я не ошибся: звонок про смерть, но уже бывшую. Для новой у нас есть еще время, чтоб подготовиться. Еще горит свет в дальней комнате. Еще рано его выключать.

– Да, папа, спасибо, что напомнил! Сегодня пятнадцать  лет тому назад умерла баба Саша. (Или баб Тата.) Как ты себя чувствуешь? – говорю в трубку я.

– Всё нормально. Как твои дела, сынок?

– Всё хорошо.

Говорить особенно не о чем.

Да и твоё «хорошо» ничего не значит. Всё всегда  «хорошо», даже если не очень. Это же не для родных – наши нынешние дела. Они не для кровных уз, не для родни, не для семьи, а для тех, кто прибился сейчас, прилетел на твой огонь, прижился, устроился рядом, потом уйдет. Но на данный момент он роднее родного, белее белого, нежнее нежного, светлей лазури, ясней солнца и туманней луны,  это нормально. Папа, папа, я опять забыл выключить во всех комнатах свет. А ведь ты меня учил этому, предлагал взрослеть,  злился, пестовал мою бережливость. Давал мне уроки.

Я помню отца, дающего нам
образование.
Изгнанный из второго класса
церковноприходского училища
за то, что дерзил священнику,
он требовал, чтобы мы кончали
все университеты.
Не было мешка,
который бы он не поднял,
чтобы облегчить нашу ношу.

К слову сказать, сам Слуцкий свою собственную семью обрел уже в зрелые годы. А потом его жена Татьяна Дашковская в 1977 г. умерла от рака. Для Слуцкого это стало настоящим ударом, от которого он уже не оправился. За 3 месяца он написал более тысячи стихотворений, в том числе и те, в которых обращался к жене, написал –  и замолчал как поэт уже до конца жизни. А жить ему оставалось примерно лет девять. Где-то в сведениях о нем мелькает и психбольница.

Я помню, как я приехал,
вызванный телеграммой,
а он лежал в своей куртке –
полувоенного типа –
в гробу – соснового типа, –
и когда его опускали
в могилу – обычного типа,
темную и сырую,
я вспомнил его
выключающим свет по всему дому,
разглядывающим наши письма
и дающим нам образование.

…Кстати, про свет. Я вот о чем вспомнил сейчас.

Режиссер и художественный руководитель  «Сатирикона» Константин  Райкин рассказывал  в одной из телевизионных программ на Первом канале  про неожиданно погасший  свет на спектакле. Такие вещи в театре редко, но случаются. И вот пока света не было, пока в рубке прыгали осветители, выясняя причину поломки, актеры продолжали играть. (Шоу маст гоу он, как известно. Это закон.)

И тут случилось очевидное. Зрители, чтоб не сидеть в абсолютной тьме, один за другим включили свои портативные фонарики на телефонах и стали светить ими на сцену. Пятьдесят или сто несильных лучей света (зал был для студийных спектаклей, очень компактный) с трудом разрывали тьму и достигали актеров.

И очень было любопытно увидеть, на кого люди светили. Не на главного героя, не на подающего сейчас реплики Васю П., не на самую красивую актрису. А на того, на кого им было действительно интересно смотреть.

Это был для всех очень неожиданный выбор. Но показательный.

Ибо именно эти на минуту высвеченные актеры – и было настоящими звездами. Хотя, возможно, раньше никто этой особенной звездности за ними не замечал. Зрители сами этих людей выбрали из неожиданно обрушившейся тьмы. И спасли  их оттуда.

Папа, папа, не выключай пока свой свет.