СГОРЕТЬ, ВОСКРЕСНУТЬ, ОНЕМЕТЬ

Дмитрий Воденников о каминах, неудобных народах и маньяках-поджигателях

 

Недавно я жил в роскошном доме, в одном из северных городов. Срок роскоши был отмерен (пять дней),  но оно того стоило.  Пять комнат,  по количеству дней,  перебирались одна в другую, мостили наборный паркет, зажигали лампы, убегали коврами.

Но главным  там был  камин.

Был он электрический – но нам детям советской поры (мы-то только печку на даче видели) всё едино. Камин – это красиво. Камин – это знак. Камин – это роскошная жизнь.

В русской литературе без камина никуда.

 

Первым он пришел, разумеется, от Федора Михайловича. (Я прям так и вижу: переставляет тяжко неподъемные две ноги или прыгает на одной, камин –  это же Баба-Яга, входит. А почему, собственно, нет? Ходил же умывальников начальник и мочалок командир? У Чуковского.)

 

Именно туда, в камин, швырнула свои 100 тысяч Настасья Филипповна. Дура! По нынешнему курсам камин столько и стоит. Сама печка электрическая – 10 тысяч, портал для камина – 23.  Вот уже почти 40. Зато эффект живого огня!

 

Джулия Ламберт однажды так же уставилась  в камин (он, кстати, тоже был электрический)  и пожалела, что для пущей эффектности мизансцены он – увы – оказался не зажжен.

 

«..Поскольку  Чарлз  не  принял  предложенные  ему   губы,   Джулия   чуть

отвернулась. Посмотрела задумчиво на электрический камин. Жаль, что он  не

зажжен. В этой мизансцене камин был бы очень кстати».

 

Да что там Джулия! Иван Алексеевич Бунин им не брезговал.

 

И ветер, и дождик, и мгла
Над холодной пустыней воды.
Здесь жизнь до весны умерла,
До весны опустели сады.
Я на даче один. Мне темно
За мольбертом, и дует в окно.

 

Дует ему, видите ли. Но зато и камин, и дрова настоящие. Ибо в последней строфе искомый предмет и появляется.

Мне крикнуть хотелось вослед:
«Воротись, я сроднился с тобой!»
Но для женщины прошлого нет:
Разлюбила — и стал ей чужой.
Что ж! Камин затоплю, буду пить…
Хорошо бы собаку купить.

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

Купи, купи, Иван Алексеевич! Намаешься потом с прививками. Хвост купировать, стерилизовать, а если нет, то щенят пристраивать.

 

Но более молодой современник Бунина Николай  Гумилев шагнул еще дальше. Он подселил к камину женщину.

 

Наплывала тень… Догорал камин,

 Руки на груди, он стоял один. (…)

 

А она – подселённая, как потом после революции нежеланная соседка – слушала его ламентации: со злым, таящимся в глазах, торжеством.

Но рано радовалась.

Максим Горький уже готовился поджечь пламя  мировой революции. У него вообще страсть к «пожарчикам» была.

 

Как свидетельствует Ходасевич, Горький  обожал «маньяков-поджигателей» и был сам «немножечко поджигатель». «Любимой и повседневной его привычкой, –  вспоминал Ходасевич, – было – после обеда или за вечерним чаем, когда наберется в пепельнице довольно окурков, спичек, бумажек, – незаметно подсунуть туда зажженную спичку. Сделав это, он старался отвлечь внимание окружающих – а сам лукаво поглядывал через плечо на разгорающийся костер. Казалось, эти «семейные пожарчики», как однажды я предложил их называть, имели для него какое-то злое и радостное символическое значение».

 

Это сравнение домашних пожарчиков и пламени мировой революции лежит, конечно, на поверхности, но уж очень хорошо лежит.

А вот Набоков камины, может, и любил («…с тонким чешуйчатым шумом/
зацветающие угольки/ расправляют в камине угрюмом/огневые свои лепестки»), но все-таки его стихия – зеркальная. Стеклянная.

Помните, этот чудесный пролог к лучшему его роману «Дар»?

Когда рабочие несут зеркальный шкаф из грузовика в парадную, а в нем отражается волнующее инобытие, данное нам на мгновение:  «параллелепипед белого ослепительного неба, зеркальный шкап, по которому, как по экрану,  прошло  безупречно-ясное отражение ветвей, скользя и качаясь  не по-древесному, а с человеческим колебанием, обусловленным  природой тех, кто нес это небо, эти ветви, этот скользящий фасад».

Или ту вазу, которую кокнул в мыльной воде Пнин?

«В раковине Пнин приготовил пузырчатую ванну для посуды, ножей и вилок, потом с бесконечной осторожностью опустил в эту пену аквамариновую чашу. При погружении звонкий английский хрусталь издал приглушенный и мягкий звон. Ополоснув янтарные стаканы, ножи и вилки под краном, он опустил их в пену… Дотошный Пнин ополоснул щипцы и уже начал их протирать, когда эта ногастая штука вдруг каким-то непонятным образом выскользнула из полотенца и стала падать вниз, как человек, сорвавшийся с крыши. Пнин почти что успел изловить щипцы — его кончики пальцев успели коснуться их на лету, но это лишь точнее направило их полет к пенной поверхности, скрывавшей сокровища, оттуда тотчас же за всплеском раздался душераздирающий треск разбитого стекла».

Камин – не ваза, его не кокнешь.

Кстати, обо всей это милой хрустальной жизни. Все эти камины, дачи, след от женской туфли, наполненный потом осенней водой, белые брюки и льняные пиджаки… Мы так часто ужасаемся истории двадцатого века, особенно его фашистской первой половине, всем этим концлагерям, желтым звездам, а ведь всё уже было там, дремало на белых крахмальных скатертях, звенело несворованными ложечками, пряталось в хрустале, который еще не кокнули.

То, что Александр Блок называл Осипа Мандельштама «жиденком»,  – это общее место.

Как и то, что издатель блоковских дневников и  записных книжек купировал некоторые его, Александра Блока,  антисемитские высказывания. А  про «наглых поляков» оставил. И про «польку грязную».

Но вот про следующее я сам узнал недавно:

«… некоторые люди символистского круга — Эмилий Метнер, например — вполне дожили до 1930-х годов и Гитлера поприветствовали. Конечно, они многого не знали, но, с другой стороны, есть письмо Эллиса Метнеру, 1911-го, кажется, года, в котором он говорит: «Вспоминаю наш разговор на даче и как вы сказали, что целые расы надо уничтожать». Такие чеховские декорации: подмосковная дача, белые летние пиджаки, чай, скука, мухи и милые разговоры об уничтожении неполноценных рас».

Конец цитаты.

Это из книги Аркадия Блюмбаума «Musica mundana и русская общественность. Цикл статей о творчестве Александра Блока». То есть, все вопросы про Блока и антисемитизм русской интеллигенции не ко мне. Ко мне – только про камины, стекло и бабочек.

Кстати, еще раз про отопительные приборы.

Один мой товарищ, устав слушать мои стенания про отсутствующий у меня в московской квартире электрический камин, мне его заказал.

Так выяснилось, что у той единственной стены, где я могу его поставить, нет электрический розетки.

Жизнь – боль.