СМЕХ ДЛЯ ГРЕХА

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников о том, чем отличается смех влюбленных от смеха по дороге в крематорий.

Смех выдает будущих любовников на людях. Одна женщина в свое время это заметила.

– Посмотри, – сказала она. – Вот стоит группа людей (на вечеринке ли, на улице ли, перед театром). Все люди как люди. Что-то говорят друг другу, вежливо осклабясь, судачат, светски воркуют, жужжат. А поодаль стоит пара. И, видно, что они только что познакомились. И он что-то говорит, а она хохочет. Или она что-то ему говорит, а он почти пополам складывается. Или, наоборот, откланяется назад и так зычно» «гы-гы-гы».  Но если подойти, подслушать – то ничего смешного. Так. Ерунда какая-то. Вот дураки, подумаешь. Рабы телевизора и Петросяна. А они не рабы. Это они уже просто выбрали друг друга. Из всей толпы. Друг друга выбрали, а тебя нет.

Так сказала моя женщина. И рассмеялась.

… Я вообще-то женщинам не сильно доверяю (они дуры), но потом и сам это заметил.

Есть такое стихотворение у питерской поэтессы Елены  Шварц (ныне покойной), так там тоже об этом.

Влюбленным на похоронах

Быть некрасиво и постыдно,

Но это – смертный гонит страх,

А скорбь живит (да и не видно).

То есть они еще и на похоронах смеются! Совсем обнаглели. 

Но,  честно говоря, смех  вообще странная реакция. Я помню, как однажды у крематория, когда мы уже все вышли из автобуса и ждали сигнала служительницы, чтобы войти, моя заплаканная сестра что-то сказала мне, тоже заплаканному,  – что-то вполне обычное, только с некоторой иронией (ирония – вообще помогает, когда заплакан, пусть и на мгновение),  и моя реакция была совсем неадекватной. Я стал смеяться.

Шутка была на грош. Смех – на миллион.

Нас уже позвали, мы все двинулись скорбным гуськом по снегу, по весенней грязи, по плиточным дорожкам, а я всё смеялся и смеялся. Просто ослабел от смеха. Такой вот цирк смерти. Истерическое шапито.

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

Певец Боб Марли однажды сказал (правда, не про смерть, это мы опять возвращаемся к влюбленным):  «Ты можешь быть у неё не первым, не последним и не единственным. Она любила перед тем, как полюбила снова.  (…) Но если она заставляет тебя смеяться, тем более подумай дважды, если она даёт тебе возможность быть человеком, делать ошибки, держаться за неё и давать ей всё, что ты можешь”.

… Я это вспомнил, потому что стал очень много смеяться с тобой. Любая твоя глупость – вызывает у меня приступ нездорового смеха. «Я же ничего смешного не говорю?» – удивляешься ты. И то правда. Но мне все равно смешно. Я как тот мужик из примера. Складываюсь по пополам  и закидываюсь назад. «Гы-гы-гы». Прям как среднестатистический  гусь. Которому уже давно пора улетать в теплые края. А он всё медлит.

И правильно делает.

Теплые края – это же  смерть, старость, скорая старуха с косой, безлюбье. Отсутствие ха-ха-ха. Если только злой смех найдется –  над ненавистной соседкой. Или что-нибудь особо мерзкое напишешь в интернет-сетях, им, молодым, прибежав туда с клюкой (коса – клюка, вот они, гендерные рифмы), но – раз – тебя забанили – и опять несмешно.

Но пока мы туда еще не прилетели, пока нас не забанили, смейтесь господа. И не потому, что серьезные лица – еще не признак ума (бедный  советский  Мюнхаузен, –  сколько эту фразу уже поминали всуе, и которую, к слову сказать,  уже не знают нынешние двадцатилетние, а ведь казалось – навеки, навеки!). Нет, не поэтому.

А потому что смех – это признак того, что вы влюблены.

Например, в меня.

 

Ну, или в какого-нибудь другого старика. С косой.