СТРАШНАЯ МЕСТЬ

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников  об искусстве изящных проклятий.

Каждый сходит с ума по-своему.

Я, например, пишу оскорбительные письма. Бывшим друзьям. Про то, как они меня предали. Чем чудовищней слова в первом письме, тем более чудовищными они должны быть во втором. Такой вот закон энтропии. Всё только увеличивает хаос, распад, гниение.

Мне нравится.

У Цветаевой есть про это:

Скоро — назад:

Тебе — в детскую, мне —

Письма читать дерзкие,

Кусать рот.

Цветаевой повезло. Ей писали письма дерзкие. Лично я пишу, как я уже сказал, отвратительные. (Ярость и ревность дураков не красит.)

Забавный был эпизод в этом смысле с одним письмом Бориса Пастернака, который в старости тоже расплевывался с одним из давнишних товарищей. “Я говорил бы и говорил впредь нежности тебе, Нейгаусу, Асмусу. А конечно, охотнее всего я бы вас перевешал”, – написал он. И подписался. Автоматически. Вежливо. Как раньше всегда предписывался, как учили в гимназии: твой Борис.

Что происходит с мозгом в момент начала старения? В час переломных моментов жизни его обладателя? В момент перерождения? Или просто – что с ним происходит? Как человек, написавший лёгкое облако-текст под названием "Ревизор" (где столько призраков оживает на сцене, где несутся по потолку сто тысяч одних курьеров, где вбегает на секунду на сцену миражный глупый Пушкин), как этот человек начинает вдруг быть не в себе и пишет друзьям: "встаньте на высоту бесстрастья (…), соединитесь ради меня тесней и больше и сильней друг с другом".

Соединитесь ради меня. Ради него!

Я такого даже в приступе самого лютого своего нарциссизма придумать бы не мог. А уж насколько нежный цветочек!

Гоголь в 1843 году – уже после духовного кризиса – начинает много переписывать в свои тетради отрывки из евангелия, из "Подражания Христу" Фомы Кемпийского, из другой так называемой "святой" литературы.

Он переписывает и переписывает, как бы заучивая заодно полюбившийся текст, приручая его, как зверька.

Достоверно не известно, зачем он это делал, но есть версия, что для того, чтоб приникнуться духом буквы и напитаться поэтическим течением строки.

Блеск!

Один из исследователей его жизни заметил: "Поражает терпение Гоголя, тщание, с каким он производит эту, казалось бы ПУСТУЮ работу, наконец скрупулёзность переписчика, ибо почерк его, в письмах не всегда ясный, торопливый, небрежный, здесь приобретает черты искусства: так мог переписывать Акакий Акакиевич".

О, как мне нравится этот вдруг выскочивший невесть откуда Башмачкин.

Выскочил, чтоб умереть, высмеянный, непонятый, а потом чтоб пугать всех своей гигантской тенью, тенью Гоголя.

Ни одной помарки нет в этих гоголевских переписываниях, ни одной кляксы, ни одного зачеркнутого слова.

"Ровно ложатся на бумагу строфы, витиевато-старинно выглядят заглавные буквы, каждая маленькая буковка читается чисто, как впечатанная".

Запечатлённая я бы сказал.

Это почему-то поражает больше всего. Механичность больного ума. Таланта больше нет, и вот проснулся маленький дьявол, чиновник. Ушли гениальная небрежность, буря черновиков. Копается теперь, как крот. Думает, что что-то создаёт. А ничего уже нет.

Просто игры измученного сознания.

Ненужные никому письма в никуда.

 

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга[/caption]

… Один человек написал недавно про меня. Не в личном письме (если уж такая сегодня тема: "чужие письма"). А моей приятельнице написал. Мне, как правило, такое не пишут. Шушукаются за спиной.

Но приятельница мне всё слила.

Он сказал, – написала мне она, – что вы "больше своего таланта". Я спросила его как это? И вот ответ.

"Нууу. Талант чаще всего – данность. Стечение обстоятельств, которое концентрирует человека на чём-то. Но это мимо воли и выбора, а вот отцифровать ситуацию, не отбросить картинно коньки в 27 или в 37, а жить дальше и даже что-то писать – это уже не про талант, не про стечение обстоятельств, это про человека и его силу."

Мне это показалось интересным. Поэтому я на время отложил недописанное письмо, которое опять строчил своему бывшему товарищу ("и пусть никогда вы больше не будете счастливы, – пусть горит на вашем лбу клеймо моего проклятья!"), стёр пену с губ и задумался.

Вот тебя покидает твой дар, а энергия, породившая его, никуда не уходит. Вопрос теперь – куда ты ее направишь. Кто-то будет писать вторую часть "Мертвых душ" и задумывать третью. (Этакая божественная комедия. Только на русской почве). И не допишет.

Кто-то уйдёт в травлю и троллинг. Но с той же силой.

Кто-то запрётся от мира, как Мария Каллас.

Но итог один – очистительный огонь все сожрет.

Сгорит рукопись. Сгорит жизнь. Сгорят обиды.

Вот она, страшная месть. Но не твоя. И даже не тебе. Просто равнодушная, безличная, не различающая ни правых, ни виноватых Страшная Месть.

 

Первые ее звоночки ты можешь почувствовать даже сейчас.

Ты пишешь свои злобные письма (перемежая их нежными словами, и это самое хитрое; человеку надо напомнить, как вы раньше его любили, чтоб потом хрясь – и в нелюбовь, и в презрение, в пыль, под сапог, в глухоту паучью), отсылаешь их, и вот тебе приходит последнее, удушенное, пытающееся сохранить остатки достоинства: "прощайте".

 

Ты довёл всё это до конца, докрутил винт, там что-то хрустнуло; явно, что на другом конце провода, интернета, Вселенной плохо. Возможно, там даже плачут в подушку. Ходи и радуйся.

А ты не радуешься.

Нет торжества.

Ровно ложатся на электронную псевдобумагу идеальные абзацы, строго выглядят интернет-буквы, все справедливо и яростно, ясно и просто. А торжества нет.

 

" Я говорил бы и говорил впредь нежности тебе, России, Хлестакову, Риму, мартобрю, друзьям, Башмачкину, брату Пушкину. А конечно, охотнее всего я бы вас перевешал. Твой сошедший с ума Гоголь".