ЧЕРНАЯ РЕЧКА ОТЦА ИОАННА

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников об обмороках, жертвенном самостоянии и судьбе.
 
Недавно я встречался с одним своим знакомым по Фейсбуку. Я раньше его никогда вживую не видел. Но вот он –  проездом в Москве (он пономарь, ездил сюда со своим батюшкой,  уж не знаю, с какими целями: наверное, грехи отмаливать). Пишет мне «давайте встретимся, Дмитрий Борисович?», и я неожиданно соглашаюсь.
Я знаю, бывают встречи, которые тебе сама судьба посылает.
Чему-то они тебя научат. Горечи ли, радости ли, уму  – неважно.
Но научат.
И вот я говорю: «да».
Судьба меня не обманула.
Когда мы сидели в одном ресторане  и мой пономарь пил будь здоров (да нахваливал), он мне рассказал одну историю.
– Не помню,  именно где, – сказал он, озирая московскую роскошь, в которую я его привел, с трепещущими в свете свечей четырехзначными ценниками на вино,  –  наверное, в каком-то из своих многочисленных писем  духовным чадам или в какой-то из своих проповедей, архимандрит Иоанн (Крестьянкин), один из наиболее почитаемых старцев Русской православной церкви в XX веке, прошедший лагеря и пытки в них (ему ломали пальцы),  говорил следующее: если человек, испытывая физическую боль, находится в сознании, значит, он может эту боль вынести; если боль находится за пределами его возможностей, он теряет сознание.  Дмитрий, это я к чему вам говорю? Помните, вы рассказывали, что когда однажды сильно  болели – с адской болью –  всё равно, мыча в подушку,  стали вдруг волноваться, что ваш друг побежал за шприцами и  обезболивающим?  У вас уже всё смешалось тогда: день,  ночь,  –  но вы подвывали от своей боли и, тем не менее, думали:  а что если сейчас его остановит милиция, обыщут, увидят, что у него шприцы,  и подумают, что он наркоман. И привет! Упекут.
Дмитрий Воденников. Фото: Ольга Паволга

– Да,  – говорю. – От боли действительно всё смешалось. Всего-то шесть часов  вечера тогда было.
– Ну так вот, – продолжает. – А помните, вы еще вспоминали  потом, что поняли, как люди выносили пытки, но все равно ложный донос у следователя не писали? Чистым усилием воли превозмогая боль. Какой-то  светящейся сердцевиной любви, которую даже боль не ломает, не чернит.  И ты – обладающий пока этой уже скукожившейся, но до сих пор светящейся точкой –  просто не можешь  на другого донести,   не можешь его предать, обречь на такие же, как у тебя, муки. Помните?  Вы всё правильно поняли.  «Если человек, испытывая физическую боль, находится в сознании, значит, он может эту боль вынести; если боль находится за пределами его возможностей, он теряет сознание». 
После чего нам принесли счет, и я сознание таки потерял. Но это уже совсем другая история.
А вот про Крестьянкина мне стало интересно.
Дома уже – поинтересовался.
Оказалось, что в  апреле 1950 года (трех лет не дотянул, не просидел тихой мышью,  до смерти вождя)  отец Иоанн, так и не успев защитить кандидатскую диссертацию, был арестован по обвинению в антисоветчине. По слухам, оповестил органы о непозволительных проповедях Крестьянкина его же товарищ, другой священник. Что уж такого непозволительного говорил отец Иоанн в своих проповедях, мне сперва  было неизвестно. Но да будь благословен Гугл.
«Оказалось, что отца Иоанна арестовали по доносу, написанному настоятелем, регентом и протодиаконом храма, где он и служил. Архимандрит Тихон (Шевкунов), много лет имевший возможность общаться с отцом Иоанном в Псково-Печерском монастыре, рассказывает в своей книге «Несвятые святые», что с частью обвинений, предъявленных ему, батюшка даже согласился».
Крестьянкин, например, не стал опровергать того факта, что вокруг его действительно собирались молодые люди, которых  как пастырь он прогонять от себя не мог (ну верил он в бога больше, чем в Советский союз). И что, да, было такое дело, он действительно не благословлял их вступать в комсомол. (Но вообще странно, что они у него на это благословения просили: все же комсомол и пионерия – это атеистические организации.)
Ни первого, ни второго обвинения  он не отрицал. Но отрицал третье. То, что ему старательно «шили». Дескать, занимался он антисоветской агитацией.
Нет, ею он не занимался. «Деятельность подобного рода» его как священника совсем не интересовала.
Однако пальцы ему все равно сломали.
Бутырка, Лубянка, Лефортовская тюрьма. Потом лагерь. Вернулся он с уже упомянутыми перебитыми пальцами на левой руке и в предынфарктном состоянии. «Господь перевел меня на другое послушание», – без всякого пафоса говорил он о тех годах своего злоключения.
Кстати, об обмороках. Где-то я прочитал, что, когда для очной ставки к нему привели завербованного священнослужителя, отец Иоанн так сердечно обрадовался его посещению, что тот, «надломленный уязвленной совестью», лишился чувств и упал.
И вот что показательно.
Когда Крестьянкин все-таки вернулся, и всё  о доносчике стало известно  (а всё рано или поздно становится известным), тому,  упавшему на очном ставке доносчику, прихожане объявили бойкот. Однако отец Иоанн  простил ему его иудину слабость  и наставлял взбунтовавшихся  прихожан последовать его примеру.
Это меня восхищает. Я бы не простил. Я так ни одному иуде (мелкого калибра, тут не про донос, пытки и пальцы, не дай бог) простить их мелкий грешок и не смог. Не позволила моя светящаяся лисья хищная сущность.  С другой стороны, я не христианин, а атеист. Мне и не обязательно.
Но вернемся  на прощание к отцу Иоанну.
Под  Архангельском тоже  есть своя Черная речка (она не только в пушкинском Петербурге, много в России, оказывается,  Черных речек). Именно там, в холодных бараках лагеря строгого режима (а потом в инвалидном лагерном поселении под Самарой) отец Иоанн свой срок и мотал.
И почему-то назвал это время – самым счастливым в своей жизни.
«Там Бог близко», – говорил он. –  «Там была настоящая молитва, теперь такой молитвы у меня нет».
Вот он, настоящий христианин. Не нынешним многим чета.
… Какую просить будешь одежду – такую и получишь. Будешь просить узкие крепкие джинсы – получишь джинсы. Попросишь с воздыхание белую рубаху – белую и получишь. Будешь со слезой просить сияющую – получишь сияющую.  А забудешь всё земное и все мысли устремишь к Спасителю – получишь  одежду в жемчугах, драгоценную. А это лучше джинсов, белой рубахи и мести своим обидчикам. И не будет больше Черной речки, не будет сломанных пальцев. А будет время – самое лучшее в твоей жизни. Легкое, блаженное, в ослепительном свете. Потому что Бог будет так близко, что и молиться ему не надо будет. Вот же он, вот, смотри!
Аминь.