АУРЕН ХАБИЧЕВ “СТО СОРОК ПОХОРОН”

Аурен Хабичев – российский писатель, очеркист и журналист. Дебютировал в журнале «Новый мир» серией зарисовок о женщинах, рассказом «Лишь бы не было ссылки», посвященном теме сталинских репрессий и мистической повестью «СТО СОРОК ПОХОРОН». Также публиковался в газетах «Комсомольская правда», «День Республики», «Коммерсант»,  gazeta.ru и др. Живет в Москве.

Millionaire.ru публикует повесть «СТО СОРОК ПОХОРОН».

 

Сто сорок похорон

История, которую рассказал маленький Гер

В Ремуше ждут конец света

Стояла неподвижная  жара. Раскаленный  воздух дрожал огненно-прозрачным    маревом. Из-за палящего солнца  днем  все ремушцы сидели дома, а вечером высыпали во двор, чтобы обсудить  предстоящий конец света.  Кто-то посмотрел телевизор и с суемудрием на лице  пересказывал  новости о неправильном движении каменных плит в земной коре, кто-то прочитал «Полуденную газету» с авторской колонкой  местного астролога и считал, что конец света наступит из-за зодиакальных сдвигов, у кого-то было страшное видение, но жители небольшого   восточного города Ремуш не были обделены хорошим воображением.  Полыхало лето, когда  по предсказанию Нострадамуса все должно было кончиться.  Пожелтела, пожухла  и иссохла вся растительность раньше времени, плавились накрытые рубероидом крыши гаражей и сараев, на нагретом до высокой температуры песке можно было сварить кофе.  Две плакучие ивы, дающие  густую   тень в  зной, начали терять листву.  Дети, прижавшись к родителям, слушали их беседы.

«Когда со всех сторон света  начнут падать скалы, низвергаться страшными водопадами  потоки перевернутых рек, мы спрячемся в подвале нашего дома. Или  уйдем  вон в те  пещеры –  туда не дойдут никакие стихии». 

Конца света не случилось.

Герои рассказа жили в двухэтажном деревянном бараке по улице, что  называлась Малой.  Одной стороной  смотрел барак  старыми окнами на городскую аллею. Вдоль нее  высились фонарные столбы, а напротив –  заброшенная гостиница. В побитых  окнах ее зияла черная пустота.  С другой стороны барака  стоял   тихий двор с двумя плакучими  ивами и деревянной беседкой.

Гер был обычным ребенком шести лет от роду, не считая того, что любил   глубоко  задуматься, наблюдая, как бегут облака от лысой горы  и очень любил подслушивать «взрослые» разговоры. Они были такими же таинственными и недосягаемыми для детского разума, как облака, плывущие по ремушскому небу. Но некоторые считали Гера странным. Например, потому что Гер мог повиснуть одной  рукой на ветке дерева и, вывалив язык, смотреть недвижно в землю. Никаких мыслей в его голове в этот момент  не было. Он просто висел на дереве.

Скалистые утесы,  пологие и крутые  склоны, покрытые густыми лесами, а где-то  –  разноцветием   альпийских лугов,   зеленели летом, золотились осенью, темнели  по весне  и искрились обледенелыми   пиками  зимой.  Высокие и низкие, средние и совсем холмики,  они окружали  уютное  место как охранники его тайн. Вокруг были одни горы. Ремуш, казалось,  ютился    в маленькой морщинке   огромной раскрытой  ладони, и на его жителей,  вытянув   белую, мускулистую  руку  умиленно смотрел  молодой  Бог. Не сказать, что Ремуш состоял сплошь из святых и благородных людей.  Как и везде, в нем встречались разные люди – склочные и мирные, лицемерные  и искренние, добрые и злые. Бог видел их каждодневные интриги, но любил всех одинаково.  Он же Бог.

 

О ремушцах и их склоках

Баблина – мама Гера,  часто разговаривала по телефону.  Любимым делом Баблины был сбор утренней, дневной  и вечерней информации о жизни в их двухэтажном деревянном бараке, а потом пересказ с новыми, не всегда правдивыми  деталями другим соседям.

 – Набери-ка мне Бабнюру, три шестнадцать девяносто девять, – приказывала  она Геру, а потом, положив  ногу на ногу, трясла головой, горячилась, доказывала и переставляла ноги местами.

Из-за нее во дворе постоянно все ссорились, а  Баблина в опасное для нее время  сидела дома и просила сына:

– Если будут к нам стучаться, посмотри в глазок, скажи, что у меня высоченное давление и ни в коем случае не открывай двери.

 Женская половина двора как-то   собралась и поколотила тетю Римму, про которую, прикрыв указательным пальцем середину рта, наигранным шепотом и сузив по-лисьи и без того хитрющие глаза, Баблина поведала немало небывалых историй. Рассказывать шепотом всякие сплетни, при этом приложить палец к середине рта,  и при этом еще  хитро сузить глаза,   было положено  у всех ремушских интриганок.  Даже интеллигентную  Светлану Шогаибовну так сильно настропалила телефонным стукачеством   Баблина, что та, грозя  инвалидной палкой, кричала: «Убейте ее, хоть вздохнем свободно». Геру было жаль Римму. Соседки  били ее неправильно, совсем не жалели бедную тетю Римму.  И жара стояла ужасная в  день, когда били Римму. Женская драка – самое жестокое предприятие из всех жестоких. 

Светлану Шогаибовну в  Ремуше тоже  мало кто  любил –  она была образованная, общалась  с людьми так, будто они все глупые и убеждала, что Бога нет.  А когда затряслась-затарахтела ремушская земля,  Светлана Шогаибовна, жалующаяся по обыкновению  подругам на свою  «ноющую  на погоду ногу»,  откинула  инвалидную палку и с криком «землетрясеееение» бросилась наутек. Бежала  без оглядки, как молодой сайгак, убегающий от охотника.   Однако стоит отдать должное –  Светлане Шогаибовне было стыдно за свой поступок. Старушка долго не выходила  на улицу после этого случая. Но, понадеявшись, что люди  забыли, как она умеет бегать без палки,  через некоторое время  снова захромала от своей квартиры к беседке, от беседки к аллее и от аллеи к своей квартире. Конфуз с палкой Светланы Шогаибовны, конечно, никто не забыл.  

Первый Прокурор в  годы своей молодости был первым прокурором в ремушской городской прокуратуре. Прозвище настолько к нему прилипло, что ремушцы затруднялись ответить,  как на самом деле зовут этого странного человека с высокими скулами и постоянно влажными глазами. Так и говорили: «Вон первый Прокурор плетется». Он приходил из соседней, Большой,  улицы в гости к бабушке Гера.

 Старик  с порога начинал: «Они приходили!» 

У него дрожали руки, он спешно разувался.

 «Опять КГБ?», – подыгрывала  Земфира.

Первый Прокурор утвердительно кивал головой. Гер  подслушивал рассказ  про мафию из КГБ, преследующую  несчастного дедушку  по пятам, непонятным  образом оказываясь у него  в квартире и читая над ним псалмы. Первый Прокурор в один из своих приходов описался на диване у Земфиры, поэтому она выходила слушать его истории во двор, но домой больше не пускала. Был Первый Прокурор  невысоким  и сутулым.   

Сенамиз – молчаливая, смуглая и злая бабушка  жила одна. Иногда к ней приходила родная сестра. Соседка постоянно  смотрела из окна своей квартиры, когда старики собирались на беседке, когда во дворе никого не было, когда наступала ночь. В какое время суток  ни глянь на окна Сенамиз – оттуда торчит ее голова.  То ли спит, то ли смотрит. Бабнюра жила напротив и, наоборот, была   веселая, легкая и рыжеволосая.  Когда они были молодые, Бабнюра увела у Сенамиз мужа, а  Сенамиз закрылась у себя дома и долго плакала. А потом целыми днями смотрела из окна во двор. Еще у  Сенамиз в ту пору  появилась привычка закрывать себя  изнутри и вышвыривать ключ во двор, но кто-нибудь  находил его под окнами и отпирал  обезумевшую от одиночества  Сенамиз. Через несколько месяцев после бракосочетания  Бабнюры с новым мужем случилось несчастье. Ночью у них загорелся сарай. Валера, так звали мужа, выскочил  тушить его. Чтобы опрокинуть металлическую  бочку с дождевой водой, которая   стояла на крыше другого сарая, он взобрался туда, но оступился и,  в следующее мгновение жестокое пламя поглотило несчастного. Трагедия случилась на глазах у тети Аклимы. Через месяц у нее начались головные боли, она стала забывчивой и странной. Брала в руки какой-нибудь предмет и, словно заговорщически  говорит по телефону, повторяла два никому неизвестных слова «асака-эсеке, асака-эсеке». Светлана Шогаибовна  изучала мудрые книги, чтобы найти похожие слова, но нигде ничего  не значилось. В ночь, когда  весь двор  тушил пожар, а Аклима истерически вопила, увидев, как муж Бабнюры оказался в пекле,   из освещаемых оранжевыми красками огня окон своей квартиры смотрела безучастная Сенамиз.  Бабнюра долгие годы обвиняла ее в поджоге, но доказать ничего не сумела.  Со временем они начали общаться.  Даже в гости друг к другу ходили.  Мама Гера повторяла, что все старики их двора сумасшедшие потому, что много горя познали  в жизни и что в их шкафах под замками сидят страшные и большущие  скелеты.

bosch17

 

Как хоронили Сенамиз

Первой умерла Сенамиз.  Внезапно и тихо. О ее смерти донес трупный смрад, распространившийся по всему двору. А жара в эти дни стояла такая, что даже живые разлагались. Зухра – младшая  сестра Сенамиз, сильно переживала. Она плакала, приложив костлявые  руки к лицу,  и сокрушалась о судьбе  бриллиантового  перстня, который никак уже не снять  с  опухшего пальца покойной и золотых зубов, которые  тоже уйдут в могилу вместе с Сенамиз. Соседи стыдили Зухру, а она огрызалась: «и какой толк ей от имущества в могиле?» Никто не любил Сенамиз. Ни родная  сестра, ни родная дочь. Та тоже  в день похорон устроила поиски бриллиантового кулона, а найдя, прыгала от счастья. «Ммммба, – целовала она драгоценность, поднимая к потолку и рассматривая, как долгожданного ребенка – с  теплотой и радостью. А  в соседней комнате лежало бездыханное тело матери. Не дождавшись, когда Сенамиз   предадут земле, дочь уехала и больше в бараке  не появлялась. Никто не любил Сенамиз, но ремушские женщины обожали  чужие  похороны. Они собирались на  городские панихиды и плакали вместе с родственниками умершего потому, что другого повода поплакать у них не было.   Ходить на чужие похороны особенно любила Баблина.

«Как хорошо плакала сегодняшняя плакальщица, я ревела, как слониха», – возвращалась она с похорон воодушевленной и,  мечтательно закидывая руки за голову, ложилась на любимый диван и засыпала, как ребенок.  Прощание с  Сенамиз тоже не обошлось без истории. В Ремуше эта история стала анекдотом. Нарушая неровный ансамбль из женских голосов – высоких, низких, грудных, чахоточных и не мелодичных, кто-то весь вечер чавкал.   Плачущие прерывались, оглядывались, но не могли понять,  кто тут разжевался, когда все плачут.  Потом снова плакали, но в комнате, где лежал труп,  зловеще звучало «чок, чок, чок» Встревоженная Зухра наклонилась к покойной сестре:

–  Сенамиз? – внимательно прислушиваясь к возможному ответу, позвала  она.

Сенамиз не ответила, потому что  была  мертвая и довольно давно. Виновницу чавкающих звуков обнаружила  Бабнюра. Эта была бабушка Байдуш, уснувшая  на старой сенамизовой кушетке. Байдуш была маленькой, сухонькой и горбатой старушкой, жившей в одиночестве   между Малой и Большой улицами, в проулке,  не имевшем названия, в доме, не значившемся  в городской администрации. Она не знала, сколько ей лет. Никто не знал, сколько ей лет. Про нее говорили, что скоро начнет носом пахать землю, потому, что была настолько горбатой, что всегда смотрела в землю вовремя ходьбы.  Старожилка  бегала по городу, как метеор и успевала на все похороны. Байдуш, как и все ремушские женщины, любила хоронить людей.  Она похоронила всех своих родных и их родственников, а сама никак не умирала и, наверное,  даже не надеялась, что когда-нибудь  умрет.  Байдуш  ходила с долькой лимона в кармане своего залатанного повсюду  плащика  и посасывала его, когда засыпала. Поэтому и раздавались эти чавкания. А с лимоном  она ходила потому, что у нее была пониженная кислотность. 

В комнате, где оплакивали Сенамиз,  злоухало разлагающейся плотью, женским потом  и слезами.   Окна ее квартиры  были распахнуты еще несколько недель после  смерти. В Ремуше не спадала жара.

 

Как Лилиана Камраевна не любила помогать соседям с подготовкой к поминкам

Через три дня во дворе пышно отметили кончину Сенамиз –    выкатили  большой  казан, зарезали барашка и сварили  ароматную наваристую шурпу с картофелем.  Соседские дети   стояли   в очереди за своей порцией. А в другом, маленьком казане, на раскаленном масле женщины в  выпачканных  мукой фартуках,   жарили  беляши. После шурпы, детвора  подходила  за  жареными беляшами.  Все поминали  Сенамиз.  Все   говорили  о ней только хорошее, несмотря на то, что не любили ее. Женщины  деловито  бегали  во дворе, разнося выпечку, лимонады, вареное мясо, накрывая на общий стол, за которым собрались  все, кто пришел помянуть старуху.  Бабнюра, откусывая краешек   треугольного  куска  пирога с сыром  приговаривала: «любила  она пироги, бедняжечка, очень любила».  Аклима сидела на скамейке и недоверчиво закинув голову набок,  спрашивала: «а Сенамз интересно знает чем вы все тут занимаетесь?»

Лилиана Камраевна никогда не помогала с подготовкой к поминкам. Она просила внуков выглядывать по очереди  из окна до тех пор, пока не накроют во дворе на  стол, а потом они всем огромным семейством выходили, чтобы срочно раздобыть банку соленых огурцов из подвала, который   находился аккурат  по дороге  через поминальный банкет.  Эта игра была знакома всем   еще с той поры, когда Лилиана Камраевна только поселилась в бараке. Первой её начинала Римма:

 – Лилианочка Камраевна, просим к столу, – жантильничала  она.

Римма была манерной и всегда говорила как актриса. Еще она любила искусство – ставила во дворе спектакли и сама играла в них все роли. Гер запомнил постановку, когда Римма таскала сама себя за волосы, падала на землю и билась в конвульсиях, отчего  зрители начали смеяться. Но Римма обиделась потому, что это был трагический спектакль, а не комедия какая-нибудь и смеяться над насилием могут только дикари и невежды. Светлана Шогаибовна поскольку была самой образованной и культурной во дворе брала на себя роль рецензента: «Браво! Почти превосходно!», – заключала она и все радостные, что трагедия  закончилась, хлопали Римме. 

 – Ой, а тут у вас мероприятие? – подходила  Лилиана Камраевна, поправляя очки и рассматривая блюда на столе.

 – Так сегодня же  Сенамизочки нашей поминочки, – плаксиво-тоненьким  голосом продолжала  Римма.

 Тут вступали соседи.

 – Лилиана Камравена, берите внуков  и к нам. 

Лилиана Камраевна закатывала глаза:

– Ой, неловко, мы ведь даже ничем не помогли вам, –  и тут же делала отмашку домочадцам,  мол, «кушать подано». 

   К началу мероприятия подоспела Дарья –  соседка, которая в летний сезон уезжала  на дачу. «За что на наш барак  такое проклятие, за что, за что, за что?», – рыдала  она без слез, упав у ног Зухры и буря головой ее промежность.

Но никто не хотел плакать.  Дарья была не кстати. До этого дядя  Джамар  рассказывал любовную историю  и все ждали развязки.

«Присаживайся, Даша, не убивайся, я уже все свои слезы выплакала», – подняла ее Зухра   и снова обратила искрящийся любопытством, присущим всем ремушским  женщинам взгляд   к Джамару, в надежде услышать концовку  рассказа. Дарья присела рядом с Риммой и  ткнула ее в шутку указательным  пальцем в бок. Та завизжала  и слетела  со скамейки, потянув  за собой Дарью. Их растопыренные ноги смешно блеснули над столом.   Так долго соседи еще не смеялись. 

 

Двор заселяют  люди с черными лицами и короткими горбатыми носами

В квартиру Сенамиз поселились  люди с одинаково черными удлинёнными, как у лошадей лицами и короткими горбатыми носами. Одной женщине, которая каждые выходные ходила на базар и приносила оттуда  картошку, Гер помогал доносить сумки до  дверей, а она часто  повторяла: «А кущить  надо? Надо!» – и смотрела при этом белесыми ведьмовскими зрачками на Гера. Потом не стало Бабнюры. Она вышла днем в самую жару  в огород, чтобы очистить его от сорняков, упала и перестала дышать. Когда ее обнаружили, она словно перед смертью чему-то обрадовалась – лицо ее было розовым и улыбающимся.   

Бабнюра  была общительной и резвой  бабушкой: бегала с дворовыми детьми наперегонки, играла с девчонками в скакалки и заранки  и всегда всех смешила. Еще она говорила два похожих слова вряд «что радуешься-смеешься?» – спрашивала она, или так «что орешь-кричишь?» –  смотрели  из окна ее голубые бигуди, намотанные на волосы, когда под  жилищем Бабнюры  дети устраивали шумные игры. Бабнюра успокаивала  маму Гера, когда та  хотела развестись с отцом: «ой, этих мужиков тачками-пачками кругом» Гер  как обычно подслушивал их диалог и представлял, что его мама разведется с папой и к ним на тачках, в картонных пачках, запихнув в три погибели, начнут возить других пап для Гера. Они, охая, будут вылезать из этих картонных коробок, а потом ложиться на диван и читать детективы вверх тормашками. Гер много раз застукивал своего папу за такой незаконностью. И вообще, папа Гера был  страшным и угрюмым человеком. Когда Гер, сидя на окне, взмывал в небо  за пробегающими облаками, отец  мог столкнуть его с окна с криком: «проснись блаженный!» А в один день  он пришел домой  очень  нетрезвый и свалился прямо в прихожей,  потом поднял голову и долго всматривался в Гера бегающими глазами: «кто ты? Я спрашиваю кто ты? Шайтан?» Геру было обидно, что отец  не узнает его. И сестра старшая Карина дразнилась, что Гера  вообще принесли цыгане, оттого и воняет изо рта его гнилыми бананами. А отец еще делал так:  он приходил пьяный и,  указывая  пальцем на Гера,  заливался смехом, а  успокаиваясь, говорил : «Ну Гер, ну учудил! Человек-концерт, а не ребенок», хотя Гер как обычно тихо и смирно сидел на кресле и слушал, как Баблина проклинала отца, от которого «пахнет алкашкой Лизой». В тот день, когда  Бабнюра упала бездыханная у себя в огороде, к ней подбежал дядя Джамар. «Скорую, скорую», – плакал он.  Так умерла Бабнюра. У себя в огороде, во время чистки сорняков. Ее лицо было розовое. Перед смертью она улыбалась.

Городская администрация передала ее квартиру  людям, очень похожим  на тех, что поселились в  квартире  Сенамиз. Они были черные лицами,  с маленькими горбатыми носами и ни с кем не общались. Но Баблина все равно смогла  подружиться  с женщиной по имени Далкан. Она ночевала у них, так как Баблина до ночи рассказывала ей, какие плохие тут  соседи и учила  говорить так: «Ни с кем не хочу  гулять по вечерам, кроме Баблины, потому что только Баблина – порядочный человек во всем  бараке». Спала черная женщина   в зале  и всю ночь терла пятками друг о друга очень быстро, как будто трет ладошками. Когда утром гостья уходила, мама Гера ложилась на кровать и тоже терла пятками, стараясь также быстро это делать, как соседка с черным лицом. Но у нее не получалось. «Ты посмотри-ка, – лицо Баблины было озадаченным, – интересно, как это у нее получается»   Баблина снова ложилась на диван и терла пятками, потом снова  сидела задумчивая, не замечая, что за ее странным поведением наблюдают дети.  Не спросить о чудо-способностях  Далкан было выше сил Баблины.  Она спросила. Далкан мечтательно улыбнулась: «меня во сне джин сношает, это я из удовольствия делаю» .  Баблина дала оплеуху  Геру: «закрой уши, гадкий Морозов». В эту жару ремушские женщины носили шерстяные платки и теплые халаты. От них исходил кисловато-сладкий запах женского пота.

ae96f0abb9277b5027b8fff3fa843d172

 

Ремушские старики уносят с собой тайны

В то же лето  занемогла Светлана Шогаибовна. Ее внук рассказывал, что попрощаться к ней пришел Первый Прокурор и даже говорил с ней ласково, но уходя,  попросил у дяди  Джамара  пробить в потолке дыру, так как души ведьм не могут покинуть помещение через окна, а только через брешь в потолке. Первый Прокурор и  Светлана  Шогаибовна при жизни избегали друг друга. А если она попадалась ему на глаза, то он, указывая на нее странной формы указательным пальцем,  кричал: «она сотрудничила»

Светлана Шогаибовна несколько дней пребывала в агонии,  борясь  с  невидимым врагом, прячась от его ударов:

– Я шутила, – задыхалась старая женщина, – не бей меня, уииии.

Светлану Шогаибовну после смерти кремировали, как она и завещала.  Когда в Ремуше вспоминали  о ней, некоторые уточняли: «это та, что  хромой всю жизнь притворялась?»

Бабушка Гера после каждой смерти, схватившись за живот, плакала у себя в комнате. Ее голос был так тонок и высок,  словно она школьница. «Ни дня ты не увидела, ни солнца», – плакала Земфира над Сенамиз. «Ни дня ты не увидела, ни солнца», – плакала Земфира, когда умерла Бабнюра. «Ни дня ты не увидела, ни солнца», – звучал ее тонкий голос в день смерти Светланы Шогаибовны.

Стояла неподвижная жара. Ремуш был окружен живописной грядой гор, словно это  не природный ландшафт, а нарисованная талантливым пейзажистом картина. Умываясь по утрам, Гер  видел отражающиеся  в зеркале заснеженные вершины и серые скалы в папахах из облаков. Он видел, как три белоснежных облачка набегали из-за лысой горы, образуя «небесную улыбку». Одно облачко  появлялось первым. Оно   было в форме дуги, два других – как две черточки. Вот и получалась улыбка. «Так улыбается Бог», – мечтал  Гер.  Облака плыли по небу от лысой горы  и ничто не нарушало их степенного хода. Днем он  выходил  во двор, чтобы проводить их  до высокой  скалы, где  по  очереди задевая ее каменную главу,  они    исчезали там, куда глаз уже «не доставал».

Первый  Прокурор все еще приходил в гости к Земфире, они о чем-то говорили на беседке.  К ним присоединялись Лилиана Камраевна и Аклима. Аклима уже совсем никого не узнавала и  почти не разговаривала. Иногда она говорила, что Валера – муж Бабнюры, заживо сгоревший  в огне,  переехал на улицу Привокзальную, хотя такой улицы в Ремуше не было. Были только Большая и Малая.   Лето, в которое по предсказанию Нострадамуса все должно было кончиться, продолжало полыхать беспощадным зноем. В Ремуше  каждый день выходила  «Полуденная  газета». В ней  печатались некрологи и выражались соболезнования. Один за другим умирали старики, унося с собой тайны, не простив обид и не  высказав сожалений.  Барак, в котором жили Гер с семьей,  заселялся людьми с одинаково черными лицами и короткими горбатыми носами.