Дмитрий Воденников о  всемирной сети, людях в ней и прощении.

В пьесе Евгения Шварца «Тень» два респектабельных людоеда говорят, сидя за столиком  в кафе,  между собой: «Человека легче всего съесть, когда он болен или уехал отдыхать».

Это неправильная мысль. Лучше всего съесть человека, когда он спит.

Заснул я тут днем. Апрель. Разморило меня. Вернулся с дневных своих километров, собирался ехать на встречу с читателями, но чувствую – сон наваливается. Ну я и лег – как был: в джинсах, рубашке, прямо на покрывало.  Поставил будильник в телефоне на шесть вечера, чтоб не опоздать – и заснул.

Плыву себе, как рыба, вижу сны, иногда всплываю, через толщу воды  и сна слышу, как птички за окном поют, как быстро чиркают чьи-то ролики по асфальту.

Сквозь сон услышишь: визг детей, и лай собак, и скрип качелей —
проснешься: а на краешке земли
твои стихи как улицы в апреле
так чисто вымыли, так сухо подмели.

Но дело в том, что мы уже повисли
как яблоки, и видно наперед:
один из вас — живой и белобрысый,
другой из вас — нездешний и умрет.

Вот уж воистину. Когда я это стихотворение писал лет семь назад, не знал, что я пророк. Потому что и правда: повисли, а один из нас умрет. Точнее, не один из нас, а я. Еще точнее:  съедят.

… Мой сон прошел,  и я всплыл на поверхность. Проснулся я до звонка, взял телефон в руки, будильник непригодившийся выключил – и в фейсбук полез. Что там новенького?  А новенького там было дословно следующее: «ваша сессия истекла».  Ваша интернет-жизнь, в принципе,  тоже.

В общем, меня забанили.

Не кто-то из недовольных пользователей, у себя в аккаунте.  А сам фейсбук. По доносу. Причем доносу коллективному.

Дескать, нарушаете вы, Дмитрий Борисович, наши правила – поэтому извольте пройти в черемуховый овраг.

… Я бросился к стационарному компьютеру, но там та же история.

Сильно прошерстил кто-то  мой уютный бложик и нашел-таки  одно запрещенное слово. Аж в 2015 году написанное.  После чего главный тайный дал свой сигнал – и несколько респектабельных людоедов меня съели, причем без ножа и даже вилки: просто написали коллективную жалобу.

Вот тебе и «живой и белобрысый». Вот тебе «нездешний и другой».

Но мне некогда было горевать – меня ждали мои слушатели, к ним я и поехал.

И думал по пути: ну я вам, мои тайные недоброжелатели, устрою! Подниму на уши своих друзей, пусть они все ваши подллости на свет божий и выведут! (Тем более, что не такие уж эти недоброжелатели и тайные.)

А когда вышел после встречи, уже в девять часов вечера,  вдруг вспомнил одну историю.

Надежда Яковлевна Мандельштам  рассказала ее в своей «Второй книге».

Про то, как она лежала в снимаемой комнатке  в темноте, когда уже осталась одна, без  сгинувшего в сталинском лагере мужа,  лежала и думала: пусть у нее появятся свои ручные фашисты. Которые отомстят за  О.Э. и  за ее тоже почти уничтоженную жизнь.

Пусть они ворвутся в дома тех, кто сгноил его в лагере, кто писал доносы, кто убил его. Пусть. Распаленная жаждой справедливой мести, она видела в мыслительной тьме, как белеют их подлые губы, как жалко ползают они в ногах у ручных фашистов, как просят пощады. (Собственно, триеровский «Догвиль»  как раз об этом, но Триер тогда еще не родился.)

А в один прекрасный день поняла: нет.

Все люди делятся на тех, кто считает, что людей убивать нельзя, и на тех, которые считают, что вот их конкретно убивать и унижать нельзя, а вот тех, каких-то абстрактных, других людей – можно.

И она отказалась от мести. Хотя кому она там могла отомстить? Только если в мыслях.

Но она и от мыслей про месть  – тоже отказалась.

И  тут как будто что-то щелкнуло.

Это было поразительно: вместо того, чтоб исходить злобой и ненавистью, я вдруг рассмеялся.

Стояла прекрасная апрельская вечерняя пора, я шел через город освобожденный и веселый. Я, правда, почему-то был радостным  (я ничем не могу это объяснить, кроме как неожиданным, прости господи,  простветлением).

Я шел и думал: — Господи, какое счастье. Мир такой огромный, там так много желтого света и синих сумерек,  первых, только что начавших проклевываться зеленых листьев, а мы исходим злобой и ненавистью на крошечном участке земли, который даже замлей назвать нельзя.  Ибо это интернет. Жалкий фейсбук.  Маленькое окошечко в безграничной Вселенной.

Я шел, минуя Смоленскую площадь, Новый Арбат, еще какие-то улицы,  шел, как будто  только что народившийся,  а рядом со мной, невидимые никому, шли другие, съеденные такими же благопристойными людоедами  люди.  Нас было много.

И всем нам было смешно и спокойно.

Поэтому я достал телефон и написал  своим друзьям, которые жаждали отмщения и хотели получить от меня сигнал напустить на злодейски забанивших меня своих ручных фашистов:

— Ничего не надо делать. Пожалуйста. Пусть никто не причинит больше никому зла. Ну,  по крайней мере, мы  этого делать не будем. Мы же не они. Мы лучше.

И пошел дальше.

…А в одной из темных подворотен в этот момент безымянные людоеды догрызали  свою следующую жертву.