БЕЛЫЕ ЛИЦА НА ФОТО

Дмитрий Воденников о предках, Ролане Барте и уколе времени.

Был недавно у тетки (по старорежимному, мы теперь говорим мягче: «у тети»). На дне рождения.  Показала тяжеленный альбом с фотографиями наших предков.  С  папиной стороны.  И там лица, лица…   Каленовы, Иконниковы, Колюбакины. Дворяне,   предприниматели,  священники, купцы,  не нам чета. С другими воротничками, с другим выражением.  

Стоят, похожие на некрасивого молодого Толстого, с неслучайным кортиком (Колюбакин,  лейтенант флота)  или сидят, похожие на приукрашенного Гумилева (Иконников Павел Петрович,  он из купцов).  Держат лицо, смотрят надменно и строго. Ничего, что ждет их впереди, не знают. Может, и к лучшему.

Улыбкой юности и славы
чуть припугнув, но не отторгнув,
от лени или для забавы
так села, как велел фотограф.

Это Ахмадулина про молодую Ахматову написала, но нам сейчас всё в кубышку.   На сегодняшнем праздничном  столе –  сложносочиненный ультрамодный торт (такого в моей молодости не делали), на кухню вынесено блюдо с остатками жареного мяса (мне  его сейчас нельзя, только вареное), передо мной –  тяжелый фотоальбом.

Там  прадедушки и прапрадедушки, которые давно рассыпались в прах.  Что мне сейчас до них? Но мне они интересней  почему-то торта и мяса. Почему?  И вдруг – вспомнил: точно!  Это же Барт писал. Про пунктум и студиум.   Про укол и скольжение.

…  Иногда мы рассматриваем пусть даже красивые фотографии и нам не свежо и не больно.  Гладкий интерес.   И вдруг – раз – и фотография нам наносит быстрый и острый укол. Небольшую рану.  Это и есть пунктум. Старательная студийная старинная фотография почему-то оцарапала.  А почему, я стразу и не понял. «Смотри, как ты на него похож!» – «Да уж куда мне!»

Лишь в благоденствии и лете,
при вечном детстве небосвода,
клянется ей в Оспедалетти
апрель двенадцатого года.

Сложила на коленях руки,
глядит из кружевного нимба.
И тень ее грядущей муки
защелкнута ловушкой снимка.

Маленькое пятнышко, дырочка, порез. Почти что ничего,  Павел Петрович.   Да? Что ж вы так вытянулись на фото? О чем думаете? И как вы завязали такой сложный атласный  галстук?  (Я только пионерский и могу.)  И какое на вас надето белье? И любили ли вы фарфоровую прабабушку?

И понятно, что для всех остальных фото моих предков и фото моего прадедушки – это ничто. Пыль и прах не того века.  Сплошное зияние, nihil. А вот меня – укололо.

Теперь же нас фотографируют не так.

… Помню, пришел ко мне фотограф, сам напросился. «Очень хочу сделать серию снимков с вами!» Ну хочешь – сделай.

Дело было лет десять назад, я тогда еще верил людям.

Пришел. Стал доставать  какие-то разноцветные фильтры,  лампочки, какие-то  желтые и синие прозрачные пленки, светящиеся камешки, крылья бабочек, огромный фотоаппарат. Крутит пленками  перед своим объективом, преломляет, мнет.

Я свои «рабочие» стороны знаю, повернулся в полупрофиль в одну сторону, потом в другую,  жду:  когда же он щелкать начнет.

Так он так долго свои рукотворные фильтры и пленки перед фотообъективом крутил, что я устал держать лицо и просто в течение 30 минут сидел и наблюдал, как он там копошится.

Бывают у тебя в жизни такие мгновения, когда ты вдруг думаешь: «Что я тут делаю? Зачем?»

Такой неожиданный момент и укол свободы, когда ты, как Пьер Безухов,  вдруг понимаешь: «Что за чушь? Что за бред? Что за глупая затея? Почему меня, мою бессмертную душу кто-то может в плену держать?»

Вот и у меня такой момент наступил.

Как всегда это бывает для стороннего наблюдателя и  невольного соучастника, неожиданно.

«Всё, я устал», – сказал я фотографу через  час. – «Съемка закончена».

«Да я только начал!» – огорошено воскликнул он.  «Увы», – ответил я.

(«Наверное, гений», – подумал я, закрывая за ним дверь. Но, как всегда,  ошибся.)

Потом он прислал мне пятьдесят фото, из которых только одно было  удачным. Я ему написал, не сдержавшись (сейчас жалею),  тогда  в мессенджере одной из сетей, где мы как раз о сеансе этом договаривались:  «Слушайте. Вы украли у меня час моей жизни. Вы сделали одно (ОДНО) удачное фото. Всё остальное –  с какими-то невнятными играми с прозрачной пленкой, где я желтый, красный, синий  и  серебристый – вы прекрасно могли сделать в фотошопе.  В любой программе эти изменения цвета –  есть.  Но я не сержусь. Ответьте мне только на один вопрос: зачем? Зачем вы так бездарно распорядились моим и своим временем,  и самой  вашей возможностью меня пофотографировать? Отвечайте! »

 «Вы просто не дали мне больше времени!» – расстроено написал мне он.

… Это мне всё  напомнило сегодня одного моего теперешнего приятеля.

Он мне три месяца назад (в преддверии обещанного экономического кризиса) посоветовал: «Положите большую часть денег на валютный счет! И не снимайте оттуда ничего.  Это спасет ваши деньги от инфляции.  Очень вам рекомендую. Как специалист».

Я положил.

А на днях он мне снова пишет: – Снимайте деньги с валютных счётов. Срочно! Говорят, что скоро их могут выдавать по тому курсу, который банк сочтёт нужным. Скорей-скорей! Вот прям сейчас всё бросайте, бегите и снимайте.

Наверное, так и  моему пра(пра)дедушке писали: «Дорогой друг, товарищ и сват! Сворачивай производство! Уезжай за границу! А брату своему передай, чтоб про офицерство свое не вспоминал! И вообще беги!» (А там не про фото и не про валютные сбережения речь шла.)

«Вы просто не дали мне больше времени», – вероятно,  потом перед смертью  подумал он.

В общем, как сказал уже  промелькнувший  в сравнительном обороте Лев Толстой  (точнее, как он написал в 1894 году А.Л. Флексеру): «Жизнь не только коротка, но и совсем не наша».