РЕЖИССЕР, ПРОДЮСЕР И ОСНОВАТЕЛЬ ТЕАТРА «ПРАКТИКА» ЭДУАРД БОЯКОВ – О НОВЫХ ПРОЕКТАХ, ДЕЛЕ КИРИЛЛА СЕРЕБРЕННИКОВА, ИЗВЕЧНОМ СПОРЕ ПАТРИОТОВ И ЛИБЕРАЛОВ, АСКЕЗЕ И МОДНЫХ ПАРНЯХ, ВОЮЮЩИХ ЗА ДОНБАСС.

Эдуард Владиславович, как так вышло, что у театра «Практика», который вы создали, репутация либеральная, а вы сегодня один из самых ярых консерваторов в России? 

Никогда свои проекты я не позиционировал как либеральные. Я всегда считал себя человеком, противостоящим западному мейнстриму и массовой культуре. После натовских бомбардировок Белграда мне в голову не приходило называть свои проекты либеральными. Мои работы связаны с поиском нового языка и новых выразительных возможностей в театре, музыке, драматургии, поэзии. Просто либерализм так устроен – появляется какой-то авангардный феномен, и буржуазная культура пытается присвоить его себе, затащить на свою территорию. И художник становится мейнстримным: сам того не замечая, он оказывается вне актуальной повестки, работает на медиа. Да, конечно, раньше я был значительно левее в своих убеждениях, нежели сейчас. Знаете, это нормальная траектория – очень много людей развиваются в сторону консервативной повестки. Я действительно много чего не понимал и сильно изменился.

В одном из своих интервью, давая оценку понятию «либерализм», вы сказали, что «это идеология эгоизма, эгоцентризма, идеология человека несозревшего, она бессмысленная и бездуховная». То есть вы против прав и индивидуальных свобод человека?

Перестаньте, о чем речь? Никакого противоречия между своими словами и энциклопедическим определением я не вижу, потому что правами личности прикрывают вот этот самый эгоизм и эгоцентризм. Права человека вообще не могут быть поставлены в основу цивилизации, это нужно понять. Никто для либерализма не сделал столько, сколько Иисус Христос. Но он был не за личность, а за надличностное.

А что тогда считать высшей ценностью человека, если не его права и свободу?

Например, семью. Это же элементарно. Нужно просто перестать болтать, чем занимаются многие современные журналисты, и разобраться с логикой. Если ребенок или бабушка будут где-то гореть в пожаре, вы броситесь спасать их?

Конечно.

Значит, вы не либерал. Значит, есть вещи, которые стоят выше ваших индивидуалистических ценностей. Так ведь? Я, конечно, утрирую, но совсем чуть-чуть. Более того, либеральные структуры показывают полную неспособность даже к защите себя. Ребята из исламских пригородов Кельна бесчинствуют во время Рождества, насилуют немок, а их мужчины стоят и ничего не могут предпринять. Им остается только болтать об индивидуальных свободах. Прежде чем говорить о правах индивидуальности, каждый должен посмотреть на себя – кто ты такой? Чем ты отличаешься от других? Поработай над собой, узнай, что такое аскеза, соотнеси свои способности со способностями других, и ты поймешь, что думать нужно не о личных свободах, а об ответственности перед семьей, нацией, государством, культурой, историей, предками.

Вы же понимаете, что вы сейчас говорите о совершенно невостребованных вещах. Все, что касается духовности, аскезы, поисков своего пути, не вяжется с образом модного режиссера. Вы не боитесь оказаться неинтересным?

Совсем не боюсь. Я был модным, и глянцевые журналы включали меня в списки самых крутых женихов Москвы наряду с Прохоровым и Дорониным. Я бесконечно номинировался на всякие премии, на эти «человеки года», эти GQ, «снобы», но всегда к этому относился с иронией. Мода – это вообще не система координат, понимаете? Естественно, феномены массовой культуры и потребительского сознания меня интересовали, но прежде всего как культуролога. Ну было у меня
несколько сотен галстуков. Сейчас я их раздариваю друзьям.

 Вы недавно выступали на Петербургском культурном форуме. На это мероприятие, вероятно, из-за своих оппозиционных взглядов не были приглашены Серебренников, Могучий и Додин. Как вы к этому относитесь?

Вообще там было очень много либеральных дискуссий и выступлений, в которых говорилось, что кого-то не пригласили, были на эту тему и живые споры. Я думаю, что это совершенно нормальная ситуация, что государство кого-то не приглашает. Оппозиционность, она вообще бывает двух типов. Если ты внутри некой среды начинаешь ее критиковать, пытаясь что-то улучшить или усовершенствовать, – это одна ситуация. Совсем другое – ненавидеть Россию вообще и государство в частности. Эти либеральные мальчики очень подробно описаны Достоевским, Леонтьевым, Катковым, Аксаковым. Они были и в XVIII, и в XIX, и в XX веке. Более того, в XVIII и в XIX они победили, поэтому у нас сейчас столько проблем.

Кирилла Серебренникова номинировали на театральную премию «Золотая маска». Сможет ли жюри объективно и беспристрастно оценить его вклад в культуру, не учитывая событий вокруг «Седьмой студии»?

Никаких заслуг этот конкурс не оценивает, премия присуждается за конкретный спектакль текущего сезона. Кирилл сделал постановку и попал в номинационный лист. А дальше уже все зависит от жюри. Судя по настроению театральной тусовки, это, скорее, поможет Серебренникову, чем помешает. Какую имеет связь то, что он сейчас под домашним арестом, с тем, чтобы по достоинству оценить его заслуги? Лично мне творчество Кирилла никогда не было близко. Я его знаю двадцать с лишним лет и видел его студенческие спектакли в Ростове-на-Дону. Они, кстати, очень похожи на то, что он сейчас делает. Это все та же не связанная логикой, лишенная внятного нарратива энергия экзальтированной подростковой беготни. Но это, конечно, не значит, что я желаю ему тюрьмы.

Вы следите за ходом расследования уголовного дела Серебренникова? 

Видимо, я вызову возмущение тусовки, но все эти стенания про мученичество – настоящая болтовня. Кирилл шел к этому сознательно, заигрывая с властью, обслуживая один лагерь и одновременно провоцируя другой. Не надо было в Администрацию президента ходить. То, что его делу приписывают какой-то политический подтекст, не удивительно. Да, мы живем в стране, в которой есть проблемы с правосудием. Но просто нарисовать дело на пустом месте невозможно. У Кирилла такие адвокаты, которые обычным людям, обвиняемым в мошенничестве, не снились. Его защищают значительно лучше, чем большинство людей, которые проходят по аналогичным делам. И об этих людях не пишут в газетах, как о Кирилле.

Вы подписали письмо деятелей культуры в поддержку политики Владимира Путина в 2014 году. Этот поступок как-то связан с тем, что через пару лет вам отдали Коктебель-парк в Крыму?

Все, что касается Коктебель-парка, – это конкурс на концепцию среди бизнес-структур, и моя компания его выиграла. Мне его не отдали, к сожалению (смеется). Я занимаюсь его развитием, потому что в этом регионе либерального фуфла и жеманных персонажей намного меньше. Если говорить про то письмо, поверьте, оно мне принесло намного больше проблем, чем преференций, это совершенно точно. Злобные либералы до сих пор пишут, что Бояков сидит на бабле. Так и с Русским художественным союзом, которым я руковожу наряду со многими известными художниками. У нас уже число членов организации перевалило за сотню, и количество желающих только пополняется, мы платим взносы. Но все равно продолжают распускать сплетни, что я использую деньги государства.

Вы не получаете гранты?

Нет, но мы не против их получения, кстати. Не все же либералам сидеть на грантах. На тот миллиард, который получил Гоголь-центр, мы бы сделали много чего. И точно не хуже, мы профессионалы. Да, мы рассчитываем, что будем получать гранты от властей, потому что государству мы нужны. Оно находится в сложной вилке между, с одной стороны, либеральными культурными институциями, которые активно поддерживаются зарубежными фондами и олигархами, и, с другой стороны, советскими «народными артистами», патриотизм которых сильно от дотаций зависит, а не от убеждений. Эти народные артисты если либералов и не любят, то только за их молодость и современный язык. Но энергии и смысла нет ни в тех, ни в других. Поэтому мы очень нужны государству.

Вы ведете сразу несколько крупных проектов, у вас остается время на творчество? 

К сожалению, очень мало. Мне нельзя не заниматься чистым творчеством, иначе я потеряю ценность как продюсер. Моя сила в умении соединять символические, финансовые и исторические ресурсы. «Золотая маска», «Пасхальный фестиваль», театр «Практика», «Политеатр» строились по принципу творческой лаборатории, которая в состоянии произвести некий новый тип продукта. Моя основная цель не испечь пирог, а печку придумать. Потом я выберу самых интересных поваров и позову их, чтобы они выпекали свои пирожки, блины, коржики. И я буду этим гордиться и радоваться. Вот мое представление о творчестве.

Вы можете назвать самых великих деятелей культуры современности?

Сегодня русская культура находится в большом кризисе. Мы начали движение от западных глобалистских матриц в сторону. Но пока непонятно – в какую. У нас огромные проблемы с кино, проблемы и ментальные, и этические. У нас проблемы с музыкой, с театром. В визуальном искусстве могу выделить художника Алексея Гинтовта, у него только что большая выставка в ММОМА прош­ла. В литературе – самой здоровой, на мой взгляд, области в нашем искусстве – я могу назвать Евгения Водолазкина, Захара Прилепина и Алексея Варламова.

Вы начали заниматься бизнесом еще в 1990-е годы. Тогда вам хотелось попробовать себя в новом качестве или просто заработать денег? 

В начале перестройки мне пришлось прервать карьеру преподавателя. Времена были такие, что мне не хватало денег даже на продукты. Я не могу сказать, что мы с женой и маленькой дочкой голодали, но были очень близки к этому. Я даже до сих пор не научился водить автомобиль, потому что водитель быстро появился. А в 1990 году мне и в голову не могло прийти, что когда-нибудь я смогу накопить на собственную машину. Мне тогда даже на троллейбус не хватало, не говоря о такси. Но в итоге, когда я заработал первые деньги, мне в бизнесе стало неинтересно.

Вы сильно изменились с тех пор, как стали обеспеченным человеком? Может, вычеркнули кого-то из жизни, кто недотягивал до вашего уровня?

Я многих вычеркнул из общения, но не из этих соображений. Кто-то вычеркнул меня. Когда я говорю, что не завишу от моды, я не говорю о том, что не понимаю, насколько современные потребительские модели влияют на сознание человека, на его поступки, представления о любви, верности, Боге. Это очень важная борьба. Надо уметь противостоять этой потребительской идеологии, которая, безусловно, нас захватывает. Пусть я один вообще останусь, но я все равно буду верен своим ценностям. И радостно осознавать то, что подобных принципов придерживаются многие молодые ребята. Я недавно был на Донбассе на венчании моего друга Захара Прилепина. Там я познакомился с молодыми людьми, которые очень правильно мыслят. Все, кстати, хорошо и модно одеты, от Adidas до New Balance.

И эти ребята добровольно воюют на Донбассе?

Да, абсолютно верно. Вы не представляете, насколько это идейные люди. Солдат получает там 16 тысяч рублей в месяц.

Как молодому человеку прожить на
16 тысяч? 

Поверьте, это правда. Они на довольствии, конечно. Я общался со многими на серьезные темы. Люди разные – и с левыми убеждениями, и с правыми, но все патриоты. Я сам, кстати, правых взглядов, а Прилепин, мой близкий друг, человек левых убеждений. Мы с ним часто достаточно остро спорим.

Вы много уделяете времени работе, постоянно участвуете в различных мероприятиях, находитесь в разъездах. Вам хватает времени на семью? 

Когда у меня произошел внутренний сдвиг от западной культуры вправо на Восток, я понял, что Европа как цивилизационная модель меня перестала интересовать. Я серьезно увлечен Востоком, Африкой и все свое свободное время стараюсь проводить там. Я православный, воцерковленный человек, но традиция и традиционный уклад универсальны. Я много узнаю о России, изучая, в частности, индийскую культуру. Путешествую только с семьей. Мои дети родились высоко в горах, в Гималаях. К счастью, моя жена – сибирячка – настоящий боец и экстремальщик. Для нее 13–15 часов на машине с семимесячной дочерью – это вообще не проблема.

На что бы вы никогда не потратили деньги?

Современный мир настолько безумен с потребительской точки зрения, что, если я начну перечислять, на что я никогда не потрачу денег, мы с вами до следующего утра не разойдемся. Я вообще стараюсь не тратить деньги. Я решил свои финансовые проблемы достаточно давно и понял, что вопрос, будет у моего ребенка квартира или нет, ключевой, важный. А вот полечу ли я на частном самолете или в кресле эконом-класса – это не так важно.

А как же комфорт? Ваши коллеги не признают оте­лей ниже пяти звезд.

Я достаточно пожил в отелях за несколько тысяч долларов, хватит. В Европе, когда я езжу по делам, всегда останавливаюсь в трехзвездочных отелях. Для двух звезд я не студент, а четыре мне уже не нужны.

Деньгами вы особо не разбрасываетесь. Разве вам не хочется пожить, так сказать, на широкую ногу? 

Я могу платить 100 тысяч рублей в месяц за детский садик, но я никогда не буду финансировать ту среду, где меряются айфонами и другими материальными ценностями. Мой ребенок должен расти в здоровом обществе, где есть простые ребята разных национальностей. Это и есть мультикультурализм, каким я его принимаю. В нем не должно быть однополых браков и прочего, что навязывает нам западное общество. А вот драться сыну предстоит научиться. И любить Родину, конечно.

Аурен  Хабичев