Дмитрий Воденников о заикании, зайках и забвении.

Сергей Михалков (тот, легендарный: баснописец, военный корреспондент,  автор слов гимна, отец кинорежиссеров) некогда сказал одному молодому писателю, который пожаловался, что, дескать, много у него недоброжелателей: «Х-х-хочешь, чтоб тебя все любили? Очень п-п-росто. Нет ничего проще. Издавай одну книгу раз в 20 лет. Одевайся во что-нибудь рваненькое. Появляйся с такими женщинами, чтоб самому п-п-противно было. И болей. Лучшего всего — неизлечимо. Все будут тебя обожать».

Сергей Михалков немного заикался. Но совет дал правильный.

Эту мудрость Михалкова кто-то в дальнейшем окрестил правилом «трех Б»: не хочешь, чтоб завидовали, —  будь бедным, бездарным и  больным.  (Прям про меня.)

… Я, кстати, давно заметил: люди  легко готовы признаться в ужасных поступках и отвратительных чертах характера (крал, изменял, был жесток, бросал на произвол судьбы), но только не в зависти.

Попробуй сказать  кому-нибудь, прыскающему злобой и раздражением: «Вы просто ему завидуете!»,  тот сразу отпрянет: «Я вообще не умею завидовать!»

Ясный знак, что умеет да еще как. Но завидовать почему-то стыдно. Почему?

Вот, например, Бродский и Евтушенко. Считается, что это просто небо и земля, причем Бродский – небо, а про землю вы сами как-нибудь догадаетесь. И вот живет такой небожитель, Бродский, лежит в больнице, уже незадолго до смерти: в далекой России кипит перестройка,  к нему приходит Довлатов с вопросом, как он относится к колхозам (ну на самом деле не ради этого приходит, и не только  с этим вопросом, это я просто от зависти:  ко мне Довлатов никогда не приходил, даже во снах), ну а дальше вы знаете.

«Бродский перенес тяжелую операцию на сердце. Я навестил его в госпитале. (….) Лежит Иосиф — бледный, чуть живой. Кругом аппаратура, провода и циферблаты.
И вот я произнес что-то совсем неуместное:
— Вы тут болеете, и зря. А Евтушенко между тем выступает против колхозов …
Действительно, что-то подобное имело место. Выступление Евтушенко на московском писательском съезде было довольно решительным.
Вот я и сказал:
— Евтушенко выступил против колхозов …
Бродский еле слышно ответил:
— Если он против, я  — за».

Ну вот что это? Конечно, зависть.

Кажется, всё есть у Бродского: и Нобелевская, и восторг интеллигенции,  и даже скоро могила в Венеции будет – а такая вдруг неожиданная шуточка.

Денис Драгунский, размышляя о противопоставлении в литературном сознании Бродского и Евтушенко, написал год назад убедительное: Бродскому, конечно, не в чем было завидовать Евтушенко по гамбургскому счету, «но Бродский мог завидовать чему-то в принципе иному». «Не просодии и метафоре, а громадной славе Евтушенко, его национальной и всемирной популярности в самых широких массах — от простого народа до министров и генералов, отечественных и зарубежных».

Со мною вот что происходит:
ко мне мой старый друг не ходит,
а ходят в мелкой суете
разнообразные не те.

Эти стихи все знают, все могут спеть. А что можно спеть у Бродского? Помню только одну удачную песню (ее пели за столом в застойные годы, в интеллигентских кругах, под гитару):

Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.

Уверен, что многие и не слышали о такой песне (автор музыки – Александр Мирзоян), а  вот про старого друга – все.

Это как с Пугачевой и Земфирой. Может, Пугачева и плохая, и толстая, и голос уже потеряла, и много всякой фигни напела, но Олимпийский она в 1984-м собирала в течение двух недель (потом прокатила по стадионам в Ереване и Ленинграде), а Земфира в наши дни – только один раз. Да и то не весь. (Извини, Максют!)

Про парижскую «Олимпию» я уже и не говорю. Спеть там в советские годы было куда как круче, чем теперь в двухтысячные. И в советские годы там пела, увы, не Зёма. Хотя бы потому что еще не родилась. Ну так не всем везет.

В общем, теперь герои не те:  вот, помню, были герои в наше время!

… Сергей Чупринин, главред журнала «Знамя», недавно рассказал, цитируя Ардова: 

— Новогоднюю ночь с 1963-го на 1964-й Иосиф Бродский встретил в психиатрической больнице имени Кащенко.  «В эту больницу будущего нобелевского лауреата упрятали для того, чтобы уберечь от готовящейся расправы. Увы! — он этого не выдержал, вышел на волю, отправился в Ленинград. Дальнейшее известно».

«…стоим у высокого забора, — вспоминает протоиерей Михаил Ардов. — Тут даже не забор, а эдакая железобетонная решетка, за которой бродят по грязному снегу три десятка неопрятно одетых людей <…>

Мы кричим:
— Иосиф!.. Иосиф!..
Один из гуляющих подбегает к забору. Это Бродский.
— Скажите Ардову, — отчаянно выкрикивает он, — пусть сделает так, чтобы меня немедленно выпустили отсюда!.. Я не могу! Я больше не могу!..»

А Евгению Евтушенко «Хрущев позвонил как-то ночью и пригласил на новогодний банкет в Кремле: «Мы там обнимемся, и от тебя отстанут». А на банкете, — вспоминает поэт, — Хрущев подошел и обнял: «Давай пройдемся, чтобы они видели, чтобы тебя не трогали…». Едва отошел, подбежали Брежнев, Ильичев, Косыгин. Юра Гагарин шепотом говорит: «Надо выпить». Тихо принесли водочку, тихо налили, тихо опрокинули…».

Кто-то в комментариях заметил: «Кажется, это сам Евтух и придумал. Что-то не верится. Пройдемся вместе – это же бродячий сюжет. Да еще с Гагариным!»  Может быть.  Но все-таки этот бродячий сюжет прилип именно к Евтушенко. Ибо мифический герой – тут всё-таки он. Пусть и комический миф, пусть и герой анекдотов,  но все-таки миф и все-таки герой.

…Бродский однажды сказал: — Долго я не верил, что по-английски можно сказать глупость.

Вот и я  долго не верил, что смогу это написать. По-русски. Но завидовать могут все.  Ну кроме вас, конечно. Вы – в белоснежных ризах. Вы зайки. Вы не заикаетесь. Вот бы нам с Бродским у вас поучиться.

З – зависть.