ИКС И ЯБЛОКО

Дмитрий Воденников о тоске, смысле и понимании.

Весною сад повиснет на ветвях,
нарядным прахом приходя в сознанье.
Уже вверху плывут воспоминанья
пустых небес о белых облаках,
– написал однажды Иван Жданов.

–  А у шкатулки тройное дно, – сказала еще раньше Анна Ахматова. Это она верно сказала. Видел я такую в детстве, у бабушки. Откроешь пластмассовую крышечку, затренькает полонез Огинского. Сперва лихо, потом, докручивая пружину, всё тише и тише.

– Под эту музыку, прощаясь с Родиной, польские офицеры стрелялись, между прочим! – скажет с надрывом в одной советской телепостановке положительный герой.

– Так мы тут стреляться собрались? – ответит ему отрицательная героиня (ей хочется танцевать, целоваться, какого-нибудь салата, шампанского, нет чтоб сидеть с постной рожей, на дне рождения, и быть довольной, вот же дрянь какая). – Поставьте что-нибудь повеселее!

Я всегда сочувствовал положительному герою. Потому что всегда смутно догадывался, что дни рождения  не для радости, а для рыданий, и всегда предполагал в разных милых житейских пустячках тройное дно.

Даже в той бабушкиной безделке. Если отодвинуть осторожно шкатулочное углубление, там открывалась потаенная часть, секретное чрево: дешевые пластмассовые бусики, серебряное колечко, чье-то старое паспортное мужское фото. Всё такое же незамысловатое, как и эта тающая мелодия.

Тебя он близко поднесет к лицу,
как зеркальце, но полуотрешенно,
слабеющей пружиной патефона
докручивая музыку к концу.

Позвучала и смолкла.

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников

… Древнегреческий бог Зевс, не знающий ни поэта Ивана Жданова, ни поэтессы Анны Ахматовой, никого из нас (потому что он умер давным-давно, еще в 391 году, когда Римское государство запретило принесение жертв языческим богам и посещение языческих храмов), тоже докрутил эту музыку до конца: спрятал много интересного в древний ларец, ящик или сосуд (как хотите).  Спрятал и запретил открывать. Но женщине никакой закон не писан. В общем, открыла шкатулку-ларец Пандора, выпорхнули из сундучка все заключенные в нем беды и несчастья, а  надежда навсегда захлопнулась.

Вот мы с той поры и мучаемся.  

Кстати, есть такая хитро устроенная шкатулка и в советской живописи. Вы все ее знаете. Картина художника Федора Решетникова, «Опять двойка» называется.  И там тоже есть свой нарядный прах  и свое незапотевшее зеркальце. А главное – третье дно.

Помните?  Потрясенная семья встречает мальчика, который принес из школы очередной «неуд». По мальчику сразу видно, чем он занимался вместо уроков: ранец открыт, оттуда торчат коньки –  видимо, бегал с ребятами, катался по льду, играл в хоккей, дразнил девчонок, швырялся снежками. Мальчика радостно встречают только два существа: беспородная собака и младший брат на велосипеде –  им тоже хочется беготни. Мать  же смотрит на него с особой бабьей растерянной грустью, а старшая сестра полна пионерского осуждения.

Но нас в этой картине будет интересовать другое.  Оказывается,  у  этой картины есть свои секреты.

Дело в том, что на синей стене в доме несчастного двоечника висит репродукция другой картины Федора Решетникова. «Прибыл на каникулы». Эта картина была написана четырьмя годами ранее (вы представляете внутренний ад человека, вынужденного писать всю жизнь такие картины?). На ней изображен ушастый белозубый суворовец, приехавший на новогодний отдых. Суворовец – наш человек, он в суворовском училище двоек не хватал, вон он там какой довольный. Поэтому мальчику с коньками на картине «Опять двойка» вдвойне тяжче.  И только собаке по-прежнему все равно: неуд получил ее любимчик или нет.

Впрочем, как и Решетникову. Потому что через два года он напишет картину «Переэкзаменовка». Там опять сидит этот мальчик, в алых трусах, грызет карандаш, скребет голову, а на улице играют счастливые дети и даже зовут его в открытое, как ящик Пандоры, окно – разделить с ними их общее летнее счастье. Но надежда крепко заперта в темноватом чреве деревенской комнаты и собака лежит под столом. Допрыгалась!

А в левом углу «Переэкзаменовки» – на бревенчатых стенах – висит, слегка отклеившись,  репродукция полотна «Опять двойка».  Супрайз!

…Это напомнило мне рассказ одного моего приятеля.

Сидел  я тут с ним – в зимнем Питере (а зимы у нас долгие: можно и в Питер съездить, и в Москву вернуться, и в Берлин слетать – а зима все будет длиться и длиться и не будет ей конца, как злу и отчаянию) –  и вот он мне рассказал. Видимо, от петербургской скуки или  от снежного горя.

⁃ Мой товарищ в школе (а был это пятый или шестой класс) никак не мог запомнить теорему об углах.  То есть, об углах, образованных двумя параллельными прямыми и секущей. Ну не получалось у него! А может, действительно тупой был. Стоит отметить,  что всё заслуженно считали его неспособным к учёбе. А учительница алгебры и геометрии в нашей школе была очень эмоциональна и очень волновалась,  когда кто-то долго не мог чего-то понять.
И вот она спрашивает моего друга,  выучил он наконец эту теорему или нет. «Нет, – говорит, – Марья Иванна! Не выучил!» И тогда ее как подбросило: «Ну это же очень просто!»

– Наглядно эту теорему можно увидеть почти на любом заборе или в подъезде! – кричит она.

Потом вскакивает из-за своего учительского стола и большими шагами добирается до доски,  раскрывает её с такой силой,  что боковые части этой доски аж  стукаются о стену.  Все в классе притихли, и собаки нет, чтоб попрыгать  и снять напряжение.

Учительница хватает мел (мел крошится, стучит) и  рисует огромную букву Х (икс). Потом  кричит: – Если две параллельные прямые пересечены секущей, накрест лежащие углы равны! Это понятно, Петров?

– Понятно! – блеет несчастный.

Потом она рисует Y (игрек) и опять кричит: – Если две параллельные прямые пересечены секущей, то  соответственные углы тоже равны! Это понятно?

– Это понятно.

И тогда взволнованная учительница  твердо и яростно заканчивает свое объяснение  русской буквой Й, в которой две параллельные прямые пересечены секущей и сумма односторонних углов на этой букве равна 180°.

И всё. И мальчик прозрел. И всё понял. И всем была радость. И побежден был мир праха и тлена. И мальчик вырос, стал взрослым мужичиной, женился и  родил детей. Но все-таки что-то его мучило иногда. Хотя теорему об углах он теперь знал «на зубок». Но что же его мучило, он не знал. А я знаю.

 Потому что когда нам что-то становится как будто окончательно ясным, мы приближаемся еще ближе к смерти. Ибо и двойка, и суворовское училище, и перекличка репродукций на стенах – это только намеки, вехи пути, по которому мы пройдем, чтоб так ничего до конца  и не понять. Частности поймем, а общую картину не разгадаем. И от этого особенно тошно. Зачем мама, зачем школа, зачем уравнение об углах, зачем быть, зачем не быть, зачем эта жена, зачем смерть? А главное, откуда этот свет – бьющий прямо в глаза? И что потом? Господи, что потом?

Потом рукой, слепящей, как просвет,
как уголок горящего задверья,
он снимет с лет запретных суеверье.
Быть иль не быть – уже вопроса нет.

Но то, что можно страхом победить,
заклятый мир в снотворной круговерти
тебе вернет из повседневной смерти,
которую ты должен доносить.

В общем, опять двойка.