КУПАНИЕ МАЛЬЧИКА НАБОКОВА

Дмитрий Воденников о колыбелях, домах и первых детских воспоминаниях.

Младенец открыл глаза и увидел люльку. Люлька была ярко раскрашена.  Наверное,  аляповатыми цветами,  плоскими яблоками  или диковинными зверями. Может, там был даже нарисован конь. Младенец смотрел  на коня, зверей и цветы и не плакал.  Хотя и очень хотелось. «Завозишься в колыбели…. и уже к горлу подступает — реветь, реветь надо», но  зазвенят, повешенные над колыбелью музыкальные палочки, заиграет роспись яркими цветами    — «и кончены все страхи».

Младенец  вырос  и стал художником.  Люлька помогла.

По крайней мере, так утверждал сам выросший в художника младенец.

Если бы эта люлька сохранилась,  она бы многое  ему самому объяснила. «Как я вижу мир и почему я вижу мир именно так».  Так утверждал потом художник Петров-Водкин.  (Я разве не сказал, что младенца звали Кузей?)  Но и на этом чудеса не кончились.

Есть завиральная идея,  что  Кузьма Сергеевич Петров-Водкин написал в образе самого своего известного мальчика, купающего красного коня, гимназиста Владимира Набокова.  

Дескать, приезжал Петров-Водкин на этюды на берега реки Оредеж (правда, без всякого старорежимного твердого знака на конце),  той, что течет под Санкт-Петербургом, а  рядом  как раз  была усадьба Набоковых с радостным ярмарочным названием Рождествено.

Вот они  там и встретились.

Это было бы, конечно, просто потрясающе. Если  бы так и было на самом деле.

Когда мне об этом рассказал поэт Сергей Гандлевский, я  чуть не подавился объемным яблоком, которое ел.   Я люблю Петрова-Водкина (правда, больше его «Селедку», его натюрморты, чем «Купание красного коня»),  я люблю Набокова (правда, больше его «Дар», чем «Лолиту»),  и такое неожиданное сплетение  меня поразило.

Как будто действительно пришли эти приветы с туманного берега реки Ничего, прямо рядом с селом Вникуда.

С серого севера
 вот пришли эти снимки.

 Жизнь успела на все
 погасить недоимки.
 Знакомое дерево
 вырастает из дымки.

 Вот на Лугу шоссе.
 Дом с колоннами. Оредежь.
 Отовсюду почти
 мне к себе до сих пор еще
  удалось бы пройти.

  Так, бывало, купальщикам
  на приморском песке
  приносится мальчиком
  кое-что в кулачке.

  Все, от камушка этого
  с каймой фиолетовой
  до стеклышка матово-
  зеленоватого,
  он приносит торжественно.

 Вот это Батово.
 Вот это Рождествено.

– Вы обратили внимание, что после первых двух строчек можно поставить скобки и как бы «проглотить» в них все оставшееся стихотворение – до слов «вот это Батово»? – сказал мне Сергей Маркович Гандлевский. – Потому что всё в средней части  –  это как бы только уже расшифровка, всплывшая картинка, воспоминания.

С серого севера
вот пришли эти снимки.
Вот это Батово.
Вот это Рождествено.

– Да, – ответил я. – Причем скобки надо ставить не круглые, а квадратные. Как в литературоведческих текстах отмечают текст, который может быть пропущен. Потому что вспомогателен. В сущности, необязателен. Например: [ примечание моё  – ДВ ].

– Да! – согласился Сергей Маркович. – Набоков вообще любит такие потаенные штуки.

Кстати, о снимках.

Еще одними такими необязательными квадратными скобками была  любительская  фотография, присланная уже пожилому Набокову в Америку неким советским ленинградским  поклонником.

Какой-то смелый читатель запрещенной литературы сфотографировал фасад «единственного», по словам писателя, «в мире дома» (потому что потом были уже не дома, а подобия), в котором Набоков и родился, на Большой Морской, тогда улице Герцена, номер 47. И отослал эту фотографию  изгнаннику.

Фотография отправлялась сложным путем (тянулись советские годы, с их железным занавесом, занавес даже не поскрипывал, просто стоял как влитой, но даже его, как выяснилось, можно было обмануть). И я не знаю, получил ли Набоков это письмо с фотографией.

Но сам жест очень трогает.

И квадратные скобки, пусть так и ничем документально не подтвержденные,  наконец-то закрылись.