МАЙСКИЙ ЖУК

Дмитрий Воденников о жуках, жалости и лебединой дикости.

Сегодня в окно кухни влетел огромный майский жук.
Чуня лязгнула зубами, а я испугался, что это не жук, а шмель.

Отогнав Чуню, я подошел поближе и рассмотрел его.
Жук лежал на спине и делал вид, что мертв.

Я не люблю жуков. Но, оторвав бумажное полотенце, я взял якобы мертвого жука в щепотку и отнес к окну. Потрясся гофрированной бумагой, я его выпустил. Жук, загудев, исчез в наступающих сумерках.

– Зря! – сказала Чуня. – Надо было съесть.

– Дура! – сказал я. – Только что ты присутствовала при библейской истории. И так ничего и не поняла. «Живые знают, что они умрут, но мёртвые не знают ничего, для мёртвых больше нет вознаграждения. Люди их скоро забудут». А этот жук будет нас помнить вечно.

– Сомневаюсь, – ответила Чуня.

До сих пор не разговариваем.

… Пока мы не разговариваем,  я читаю книгу. Ну как читаю? Я знал, о чем она, поэтому не собирался брать ее в руки (я знаю, что такие вещи потом застревают во мне, приходят во снах, просто всплывает как воспоминание посреди мирной солнечной улицы).

Я таких книг не читаю принципиально. Ни про Бабий Яр, ни про геноцид армян, ни «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург про нас, ни про Камбоджу писателя Пин Тая «Выживи, сынок», ни про Китай писательницы Юн Чжан «Дикие лебеди». Берегу психику, она у меня без всякого чтения  так  себе.

Но тут мой товарищ оставил последнюю из перечисленных у меня, забыл забрать, я взял ее в руки, чтобы закрыть (книга, как майский жук, лежала перевернутой на спинку) и случайно прочитал:

«Организованное беснование толпы требовало жертв.  Наиболее естественными кандидатами становились учителя (…) Теперь за них принялись взбунтовавшиеся дети. Практически во всех китайских школах учителя подверглись оскорблениям и побоям. (…) В некоторых ученики устраивали тюрьмы,  где пытали учителей».

Это, как мы все понимаем, про культурную революцию в Китае. Про хунвейбинов. 

В школах, где мальчики позволяли себе большее, учителей иногда забивали насмерть.

Один из таких в свое время бесчинствующих студентов написал: «Некоторые [преподаватели] не выдерживают собраний критики и борьбы, начинают плохо себя чувствовать и умирают, скажем прямо, в нашем присутствии. Я не испытываю ни капли жалости ни к ним, ни к тем, кто выбрасывается из окна или прыгает в горячие источники и гибнет, сварившись заживо».

По всему Китаю горели книги, за исключением книг классиков марксизма, Сталина, Мао и еще нескольких авторов. Теми книгами, которые избежали костра, люди топили печку. В общем, от огня они не ушли. Но что такое книги? Им-то что? Они бумажные, им не больно.

Я взял в руки камень
И услышал, как камень говорит мне:
«Положи меня обратно,
Оставь меня в покое».

Это стихотворение было написано неизвестным китайцем.  Слава китайскому отмененному богу, что авторство этих стихов так и осталось неустановленным. А то и его бы постигла участь школьной учительницы.  На  нескольких страницах уже упомянутой книги (не сожженной по дате рождения) описывается, как школьники мучили эту  несчастную .

«Когда избиение началось, я забилась в задний ряд учеников, столпившихся в  маленькой комнате. (…) В центре комнаты по кругу пинали мою зашедшуюся от боли учительницу. Прическа ее сбилась на сторону, она кричала, умоляла их остановиться. Злые на нее мальчики холодно ответили: «Теперь ты просишь! А нас ты не мучила? Проси как следует!» Они еще попинали ее, а потом приказали отбивать земные поклоны и приговаривать: «Пожалуйста, не убивайте меня, хозяева».

… Потом учительница села и осоловело уставилась в пространство. О чем она думала? Наверное, уже ни о чем: есть предел боли и унижения, когда ты перестаешь быть человеком.

«Сквозь спутанные волосы я увидела ее глаза, а в них – муку, отчаяние и пустоту. (…) Я тихо выскользнула из комнаты».

Я закрыл книгу.

Как весна, я тепло отношусь к товарищам.
Как лето, я с жаром занимаюсь революционной работой.
Я истребляю свой индивидуализм,
как осенний ветер уносит опавшие листья.
А к классовому врагу я безжалостен, как суровая зима.

Это стихотворение Лэй Фэна. «Времена года». То ли действительно был  этот мальчик-сирота, то ли выдуман пропагандой – сведения источников разнятся. Где-то я прочитал, что в одном  эссе 1977 года (кажется, в книге «Против интерпретации  и другие эссе») Сьюзен Зонтаг  отметила, что эти фотографии «добрых дел Лей Фэна» «изображают сцены, при которых, очевидно, не мог присутствовать фотограф».  Ну, Сьюзен виднее.

««Чтобы продемонстрировать нам, как выглядела бы жизнь без Мао, школьная столовая регулярно готовила нам так называемый «горький обед», то, чем якобы питался бедный народ при Гоминьдане. Он состоял из странных трав, и я втайне задумывалась, не разыгрывают ли нас повара — это было нечто чудовищное. Первые два раза меня рвало».

Вот и меня замутило.

… Мой товарищ вернулся за книгой, и я сказал ему: «Никогда такие книги у меня не оставляй. Я слабый человек, и меня как всех слабых людей влечет смотреть на тошнотворное  и гадкое. А я и так на это постоянно смотрю. Достаточно открыть  интернет и почитать некоторых авторов и их  комментаторов. Давай лучше сделаем что-нибудь хорошее? Например,  отпустим жука».

И мы опять  отбили очередного страдальца, который сгоряча залетел в нашу сумрачную китайскую комнату, в наш маленький майский Китай, где Чуня уже старательно пыталась его убить.

Жук притворился мертвым, но потом, загудел, сброшенный с брезгливой салфетки, и улетел.

Надеюсь, не обещав вернуться.