Дмитрий Воденников о своеволии, запахе победы и невозможности забыть.
 

Тут подумал о том, что не люблю воспоминания. Особенно литературные. Слишком много чужой жизни, слишком много табака, тщеславия. Слишком много чужого запаха.
«Мы сидели у него с еще двумя поэтессами, и он попросил меня почитать стихи». «Я закрыл глаза – потому что всегда читаю стихи с закрытыми глазами —  и прочитал свое любимое». «На столе, по традиции, – несколько бутылок сухого вина, приготовленная Лялей лёгкая закуска».
Все умерли, а бутылки сухого вина еще стоят. Все уже – пепел, включая, возможно, Лялю, а закуски до сих пор пахнут. Что там было? Колбаса, сыр? Шпроты? (Нет,  шпроты уже были только по большим праздникам.) И еще табак. Раньше много курили, прямо в комнатах.
… А за окнами лето 2018. И мы курим электронные сигареты без запаха. А если и есть запах – то он нежный, приятный: вишня, яблоко, абрикос.
Об этом поэте писали или наговаривали воспоминания многие:  Евгений Рейн, Вадим Перельмутер, Евгений Витковский.
“Первый раз меня посадили, наверное, за то, что и вел себя, и одевался не так, как все, любил острое словцо вставить, анекдот рассказать, а второй…», – Штейнберг глубоко задумывается. И фраза воспоминателя обрывается.
Аркадий Штейнберг отсидел в советских лагерях дважды.  И первый очень недолго (если так можно, конечно, сказать; нам, ничего такого и не нюхавшим.). В 1937 ему было тридцать лет. За ним пришли в ночь с 1 на 2 ноября, обыск длился до утра, но Штейнберг почему-то был веселым. В одной статье даже приводится забавное: «Мать, когда его уводили, шепнула: «Кадя, я вижу, тебе интересно!»»
«Я отказался разговаривать со следователем, – вспоминал потом Штейнерг. – Меня несколько дней лупили, а я молчал. Потом прочитали приговор и отправили в лагерь».
Так и прошел этот первый год. Выпустили так же внезапно, как и забрали.
А потом грянула война. И уже на излете ее, в сентябре 1944‑го Аркадия Штейнберга арестовали второй раз. Уже надолго.
 22 октября 1944 года в Бухаресте, в котором уже прочно стояли наши войска,  майор Штейнберг был арестован «Смершем» и обвинен по статьям 58‑10/2 и 193‑17б УК РСФСР.
День Победы он встретил в пересыльной тюрьме во Львове, куда был доставлен после изнурительного пешего этапа из Бухареста. (Об этой тюрьме еще пойдет речь, но уже в стихах, в конце этой моей статейки.)
Дали ему тогда уже 8 лет. Я пытался найти в интернете, за что. Не мог. Потом опамятовался. Есть же указание на статью. Даже на две. Вбил первую: 58-10.
58-10. Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений (ст.ст.58-2 — 58-9 настоящего Кодекса), а равно распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания (….)  Те же действия при массовых волнениях или с использованием религиозных или национальных предрассудков масс, или в военной обстановке, или в местностях, объявленных на военном положении, влекут за собой …. Ну и так далее.
В общем, когда Штейнберга перебросили на румынский фронт, где он и занимался советской пропагандой, он сам был обвинен в шпионаже в пользу Румынии,  поэтому День Победы Штейнберг встретил во львовской пересылке. Потом были лагеря в  Приамурье, Ухте и Потьме.

Когда срок подходил к концу и Аркадия Акимыча выпустили (кстати, не как  реабилитированного, а по амнистии), он, «опытный зек, не стал далеко отлучаться из лагеря, зная, что все равно посадят». День смерти Сталина Штейнберг встретил в глухой тайге. И только после этого вернулся в Москву.

… У меня есть подруга, часто повторяющая одну фразу (формулу отказа), которая меня восхищает. «Мне это неинтересно».
Это – свобода. Не интересно слушать сплетню, не интересно узнать, почему тебя предал друг, почему изменил любимый. «Мне это неинтересно». И с этим ничего нельзя сделать. Победа уже ее.

Когда Штейнберг стал известным советским переводчиком  (это в его копилке звенели  Мильтон и Ван Вэй), даже тогда он не смог пробить в печать книгу собственных стихов. Книга пролежала в издательстве 17 лет (17 лет — вполне половозрелый ребенок).  Условием, на котором ее «ставили в план», был отказ от поэмы «К верховьям».
«Подумаешь, поэма: сними ее, шут с ней, — и книга выйдет!» — пишет один из мемуаристов. —  «Этого Акимыч делать не стал. Так ему было «неинтересно». (…) Не ищите тут никакого особого мужества или закалки, это был совершенно естественный поступок. Бывший фронтовик и зэк со стажем, по полгода пропадавший не в домах творчества, а в собственных избах то ли в Тарусе, то ли в деревеньках Грозино или Юминское, Акимыч для писательских властей был практически неуязвим, ибо ничего от них не ждал, не хотел и не просил».
И это единственное, ради чего стоит читать литературные воспоминания. Чужое тщеславие, чужой табак и чужой запах уходят. Остается чистое детское своеволие, взрослое «не хочу». Чудесное «мне это неинтересно».

Ну и самые страшные его стихи, те, про пересылку во Львове, тоже остаются.
И с ними как-то придется жить. Например, смириться с ними. Свыкнуться, не приручив. Потому что забыть их уже не получится.

Аркадий Штейнберг
ДЕНЬ ПОБЕДЫ

Я День Победы праздновал во Львове.
Давным-давно я с тюрьмами знаком.
Но мне в ту пору показалось внове
Сидеть на пересылке под замком.
Был день как день: баланда из гороха
И нищенская каша магара.
До вечера мы прожили неплохо.
Отбой поверки. Значит, спать пора.
Мы прилегли на телогрейки наши,
Укрылись чем попало с головой.
И лишь майор немецкий у параши
Сидел как добровольный часовой.
Он знал, что победителей не судят.
Мы победили. Честь и место – нам.
Он побежден. И до кончины будет
Мочой дышать и ложки мыть панам.
Он, европеец, нынче самый низкий,
Бесправный раб. Он знал, что завтра днем
Ему опять господские огрызки
Мы, азиаты, словно псу швырнем.
Таков закон в неволе и на воле.
Он это знал. Он это понимал.
И, сразу притерпевшись к новой роли,
Губ не кусал и пальцев не ломал.
А мы не знали, мы не понимали
Путей судьбы, ее добро и зло.
На досках мы бока себе намяли.
Нас только чудо вразумить могло.
Нам не спалось. А ну засни попробуй,
Когда тебя корежит и знобит
И ты листаешь со стыдом и злобой
Незавершенный перечень обид,
И ты гнушаешься, как посторонний,
Своей же плотью, брезгаешь собой –
И трупным смрадом собственных ладоней,
И собственной зловещей худобой,
И грязной, поседевшей раньше срока
Щетиною на коже впалых щек…
А Вечное Всевидящее Око
Ежеминутно смотрит сквозь волчок.
1965