МОНЕТКА, ОСТАНОВИВШАЯСЯ НА РЕБРЕ

Дмитрий Воденников о празднике Пасхи, куличах и апрельском безвременье.

Мы печем с тобой к Пасхе кулич.

Ну что я могу сказать? Я люблю Пасху. Еще с детства. Когда она была не официальная, как сейчас (но, тем не менее,  именно в эти дни появлялся вдруг в продаже кекс «Весенний»), когда в Пасхальную ночь телевидение ставило концерт Пугачевой (что еще сможет перебить этот праздник, оттянуть на себя народ, заставить сидеть дома?), когда она, Пасха, была, в сущности, не запрещенная, но и не рекламируемая.

Но прабабке моей было все равно. Она была из деревни, потом перебралась перед самой революцией в город, потом пережила всё: октябрьские дни, гражданскую войну, нэп, отмену его, закручивание гаек, тридцатые годы,  Великую Отечественную, культ личности, его развенчание, Хрущева, потом застой, долгий, как апрельские сумерки, даже Брежнева пережила (помню, плакала).

В общем, прабабушка была из крестьян, поэтому кулич на Пасху пекла.

Вот и мы теперь печем.

…Полезли узнавать рецепт, сразу выяснили, что прежде куличи пекли два-три, а не один раз в году. Изумились. Перечитали по другим ссылкам, нет, всё правда: куличи пекли, оказывается, «по самым большим праздникам, связанным с переменой времени года: либо на Новый год, либо ранней весной (начало сельскохозяйственного года), либо осенью, по случаю урожая (завершение сельскохозяйственного года)».

В общем, кулич – это совсем не пасхальный эксклюзив. Ужасный удар, но как-то оправились.

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников

Сперва замесили опару: теплое молоко, дрожжи, сахар и половину муки. Вторую половину пока приберегли. Отставили замешенное на четыре часа. В теплое место.

Сперва опара поднялась очень хорошо, почти в три раза. Затем стала проседать: и это был знак, кивок кулинарного бога, что она готова.  Тогда мы «завели»  само тесто. Изюм и прочую сушеную ерунду обваляли в муке, отложили в сторону. Растопили сливочное масло. Взяли яйца, разделили на чистое и нечистое (точнее, белое и желтое): белки убрали в холодильник, желтки размешали вилкой. Ванилин посыпался в тесто легкой порошей, пролились размешенные солнечные желтки. Мороз и солнце.

Всё это – и мороз, и солнце – размешали.

Потом добавили оставшуюся муку и замесили тесто второй раз. Когда мука почти растворилась в опаре, влили туда растопленное сливочное масло. Вымесили тесто и оставили так его примерно на час. Тут-то оно и поперло: увеличилось почти вдвое.

Кстати, о «поперло». Запомните: тесто для куличей поднимается три раза. (Прям как в сказке. Три желания, три дочери, три сына, три волшебных предмета.)  Первый раз оно поднимается в виде опары, второй раз — уже как густое тесто в миске, и третий, последний раз — в формах.

Ну а дальше уже дело техники:  «Индезит», «Бош» и прочее.

Настанет день — печальный, говорят!
Отцарствуют, отплачут, отгорят,
— Остужены чужими пятаками—
Мои глаза, подвижные как пламя.
И— двойника нащупавший двойник —
Сквозь легкое лицо проступит лик.

Так написала Цветаева. 11 апреля 1916. Я с юности помню это стихотворение наизусть. В нем  есть первая апрельская подсохшая пыль, сухие еще ветки деревьев (или тут со мной играет шутки еще непеременённый календарь? и никаких там апрельских веток еще не было?), весенняя быстротекущая вечность, ощущение на монетном ребре остановившегося времени. Куда упадет монетка?

Но монетка всегда падает орлом.

О, наконец тебя я удостоюсь,
Благообразия прекрасный пояс!
А издали — завижу ли и Вас? —
Потянется, растерянно крестясь,
Паломничество по дорожке черной
К моей руке, которой не отдерну,
К моей руке, с которой снят запрет,
К моей руке, которой больше нет.
На ваши поцелуи, о, живые,
Я ничего не возражу — впервые.
Меня окутал с головы до пят
Благообразия прекрасный плат.
Ничто меня уже не вгонит в краску,
Святая у меня сегодня Пасха.

 

… Я люблю Пасху. Да-да, не ту официальную, нынешнюю, а ту, детскую, не запрещенную, но и не особенно разрешенную. Скажем так, незамеченную.  Я атеист, но Пасха мне кажется самым сильным, нежным и нужным праздником.
Который всегда про то, чего и не свете этом нет. Про то, что все мы вернёмся, всё всем простим, покатимся, как цветное яичко, и не разобьёмся.  Который про то, что смерти нет. Как и той мышки, которая пробежит мимо нас и заденет хвостиком, а мы – раз, и разбились.

Нет ни смерти, ни мышки, ни хвостика.

А мы есть.
И как будто бы навсегда.