МЫ ЖИВЁМ ВО ВРЕМЯ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОГО ТЕРРОРА

Аурен Хабичев  развенчивает миф о «романтике девяностых».

Мой приятель  как-то рассказывал историю, что на заре девяностых видел,  как соседские дети из многодетной семьи рылись в отходах гинекологической клиники и,  что-то находя в мусорных баках, жадно  поедали. Иногда их выгоняли, иногда им случалось  насытиться найденной пищей. Что  именно там было, он не видел, но это произвело на него удручающее  впечатление. Он говорит, что голодал тогда весь Саратов. В городе даже не осталось голубей. Их съели.

Наверное, я никогда не пойму людей с ностальгической улыбкой вспоминающих о  «романтике девяностых».  Осознать это время и опыт, который был получен,  нашему поколению будет очень непросто.

– Когда появились  банановые лосины, мы с большим трудом, откладывая деньги, купили их для меня. Я тогда была в классе восьмом. С нами  училась девочка. Ее отец в начале девяностых  успел приватизировать несколько предприятий. Происходило это все, как положено, с перестрелками, убийствами и прочим бандитизмом. Они были много богаче всех нас в классе и она купила себе и банановые и трехцветные лосины, – рассказывает моя  подруга.

 Мы сидим в ресторане, вспоминая кто и как выживал в это время.

 – А мы потом еще долго оправлялись всей семьей после этой покупки. Это было время, когда люди, не имеющие ни образования, ни какой-либо культуры в одночасье становились хозяевами положения, – продолжает она.

Когда какой-нибудь  школьник или студент в соцсетях пишет о том, как  сейчас ему тяжело живется, мне хочется у него  спросить: «А ты когда-нибудь боялся засыпать ночью, потому что твой город поделили между собой две ОПГ, которые  могли сделать все, что им заблагорассудится с твоей семьей?». Нет. Тебе, дружище, выпало легкое время.  Может, не самое лучшее. Но и не самое худшее. Самое худшее время выпало нам –  детям  девяностых.

Сейчас мы живем во время, когда актуальны, прежде всего,  знания. Молодежь подражает условному Дурову, а не условному Матусову.   Это время, если угодно, интеллектуального террора – когда на вершину социальной иерархии попадают самые образованные. А тогда было время обыкновенного  физического беспредела. И ныне живущие представители креативного класса, которые больше всех жалуются на плохую жизнь, в девяностые  не выжили бы  вообще.

– А с нашим папой на работе как-то расплатились несвежим хлебом. Внутри он был вообще сырой, а снаружи, как кирпич. В их организации уже не было денег, чтобы платить зарплату. И вот папе выдали хлеб и он приехал с ним домой. Мы его ели. А в другой раз он привез маме ужасную синтетическую ночнушку вместо зарплаты.  Маме она не понравилась. Я с содроганием вспоминаю это время, – продолжает свои истории подруга.

Когда в ютубе я смотрю видео тех времен – эти первые дискотеки в домах культуры, этот дорвавшийся до дешевых джинсов полуголодный народ, жующий американские жевательные резинки, разукрашенных как трансвеститы, девушек,  сердце сжимается от осознания того, какими глупыми мы были. Как быстро поглотила   нас культура  тотального потребительства и дух мнимой свободы.

До сих пор в глазах стоит картина, как однажды объявили, что после полугодовой задержки, в городскую сберегательную  кассу привезли  пенсию.  В этот день радостные старики, те самые, победу которых мы с таким размахом  празднуем сейчас, собрались у банка. Они шутили, радовались, хвалили Ельцина. А потом высунулась из окошка кассирша и объявила, что деньги закончились. И все пенсионеры таким же неторопливым шагом разбрелись по своим домам. Это было очень печальное зрелище.

Помню как по цветному телевизору впервые показали Скэтмана. Он пел что-то очень позитивное. Добрый и немного чудаковатый дяденька  в элегентной шляпе. Под его жизнеутверждающую песню Scatman’s World мы проживали серую жизнь, кругом была серая действительность. Там, откуда этот добрый дяденька, казалось, все лучше, чем у нас. Его песни заражали надеждой. И мы надеялись, что все будет хорошо. В конечном счете, нам, кто прожил в девяностые, сейчас жить несравнимо проще.