Дмитрий Воденников о пьянстве, любви и некрасивых детях.

Поэт был алкоголиком, причем неприятным; когда напивался, просил всех уйти. Когда же не пил, к нему иногда приходил страх, что его опять пришли забирать.

Однажды  он рассказал женщине, которой предложил выйти за него замуж, что в лагере у него не было даже брюк. И одним из самых тяжелых и унизительных часов его жизни был тот, когда их, заключенных, перегоняли через какой-то город, и он шел по улице в старых потрепанных кальсонах.  

Такой позорный детский сон наяву. Ты оказываешься среди людей голым. Или в грязном, давно нестиранном исподнем. Во сне можно заставить себя проснуться, этот же не-сон длился слишком долго.

У поэта вообще, после всего, что с ним сделали,  сильно испортился характер. С психикой тоже было не всё гладко. Один его приятель  рассказывал:  раз они ехали с ним на дачу (в Подмосковье), так двое мужчин в вагоне показались поэту подозрительными. Поэт изменился в лице («посерел») и у него случилась паника. «Сейчас меня возьмут, сейчас меня возьмут».

Не взяли.

Это были просто такие же мужики, как и он. Вишенки трамвайной, но уже хрущевской поры. Тоже, видимо,  ехали на дачу. И, вполне вероятно,  были такими же алкоголиками, как и он.

Женщина, которой он сделал предложение, рассказывала: ее новый мужчина позвонил ей на работу, в редакцию «Литературного наследства» и с большой настойчивостью стал просить с ним  увидеться. «Он заехал за мной за полчаса до конца моего служебного времени. Сотрудники редакции смотрели в окно, пытаясь разглядеть знаменитого поэта сквозь стекла (…). Всем, мне в том числе, было весело. Мы поехали в другой ресторан, он заказал ужин, и тут мне опять стало скучно, потому что разговор не ладился, все было как-то неестественно, и еще потому, что он сразу стал пить, а мне это было неприятно. Еще накануне он внезапно закрыл лицо руками и сказал: «Боже, как я несчастлив! А вы?» — Я была смущена. Я видела много горя, но никогда не могла сказать о себе, что я несчастлива».

Разговор не клеился. «Ешьте, пейте!» Как собачке. Или как Воробьянинов Лизе.

И вдруг он вынул из кармана записную книжку, вырвал из нее листок бумаги, достал из другого кармана авторучку, написал что-то и протянул женщине, за которой ухаживал.

На листке было написано: «Я п.В. б.м.ж.».  Женщина много знала про Толстого. Точнее, про его сватовство. Поэтому поняла.

«Я прошу Вас быть моей женой».

У Толстого, правда,  его зашифрованная фраза была куда длиннее. На ломберном столе граф написал для Софьи Берс мелом первые буквы аж целых трёх предложений: «В. м. и п. с. с. ж. н. м. м. с. и н. с. В в. с. с. л. в. н. м. и в. с. Л. З. м. в. с в. с. Т».

«Ваша молодость и потребность счастья слишком живо напоминают мне мою старость и невозможность счастья. В вашей семье существует ложный взгляд на меня и вашу сестру Лизу. Защитите меня вы с вашей сестрой Танечкой».

Расшифровывалось это так.

Но советский поэт был скупее. И в желаниях, и буквах.

… Женщина вспоминает: «Я легко поняла и посмотрела на него в каком-то ужасе. Он аккуратно сложил этот листок и положил в карман. Началось прежнее — отчего же вы не едите, неужели вы в самом деле ничего не пьете. И вдруг он снова вынул листок из кармана и показал мне. «Это — серьезно». — «Простите, — сказала я, — насколько я знаю, у вас есть жена». — «Она уходит от меня, — ответил он, и на его глазах показались слезы. — Она полюбила другого». — «А кто он?» — «Он тоже писатель». — «Хороший?» — глупо спросила я. — «Хороший. Ну, не очень хороший, но все-таки хороший. Если бы вы знали, как я одинок!» Я молчала. «Подумайте. Прошу вас, подумайте»».

Сперва она отказала, через несколько дней согласилась.

Но из этого брака всё равно ничего путного не вышло. Жили они тяжело, в постоянных ссорах:  попытки уйти, разорвать отношения тоже были часты. «Как же ты можешь так легко меня отпустить?» — вдруг заплакав, говорил он, собрав уже все свои вещи в портфель и в изнеможении тут же присев за стол. «А как ты можешь так легко уходить?» — громко кричала она.

Она его с первого дня предупредила, что, если он будет пить, они расстанутся. Но он не бросил. А в конце всё стало совсем невыносимым. 

«Сегодня я собираюсь запить», — сказал он ей однажды, – «и хочу быть один». Поэтому попросил ее с дочерью (с ребенком!) на несколько дней уехать. Легко сказать. Куда? Да и противно всё это. Женщине тоже, видимо, стало противно: она  собрала вещи и уехала навсегда.

Он ей писал –  она не отвечала. Он послал ей сборник своих стихов, она ни слова в ответ. Перед смертью он спросил в письме, хочет ли она его видеть. Письмо тоже  осталось неотвеченным.

Кстати, именно про дочь этой женщины написано стихотворение Заболоцкого (а этот поэт был именно он), то знаменитое,  про некрасивую девочку. Женщину звали Наталья Роскина. А девочку – Ирой.

Среди других играющих детей
Она напоминает лягушонка.
Заправлена в трусы худая рубашонка,
Колечки рыжеватые кудрей…

(…) И пусть черты её нехороши
И нечем ей прельстить воображенье,-
Младенческая грация души
Уже сквозит в любом её движенье.
А если это так, то что есть красота
И почему её обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?

Кстати, девочка, говорят, была очень красивой.