Дмитрий Воденников о любви, ангелах и нашем реальном метафизическом весе.

У меня есть дома напольные весы. Стоят они под шкафом. Я так их и зову: «весы под шкафом». Еще иногда «гадиной». Плоская такая подставка  с голубоватым экранчиком.  Встаешь на них –  экран и деления  загораются, светят ультрамариновым светом, стрелка начинает метаться. Душа уходит в пятки; прибавляет, видимо, пяткам вес. Потом останавливается, пометавшись,  на 76 кг с копейками. Да, я жирный, но разговор не об этом.
У меня есть весы. И иногда ночью они светятся.
Лежишь себе уже в постели, готовишься уплыть (сон есть смерть, маленькая такая репетиция смерти), вот-вот уплывешь –  и вдруг весы оживают:  вспыхивают космическим синим.  Что это? Почему?  Как? Кто?  Выплыл из сна, смотришь на свечение из-под шкафа. Свечение посияет недолго, померкнет.  А ты уже воскрес.
Наверное, это крошечные эльфы. Не видимые смертному взгляду, меньше наперстка, андерсеновские малютки, они собираются на напольных весах, как на площади. Что-то обсуждают, трясут своими крылышками в знак согласия или протеста, потом вспархивают. Сколько весит толпа эльфов? Сколько ангелов может уместиться на конце иглы?
Не знаю, как там с эльфами, но про ангелов и иглу есть точный ответ. Фома Аквинский утверждал, что тысяча. Врал, небось. Но его гигантомания мне нравится.
Мысль не созрела, если она
не уместится в четырех строках.
Любовь не созрела, если она
не уместится в одном ах.
Стихи не сложились, если сейчас
стану искать рифму и соблюдать размер.
Жизнь не сложилась, если она
не уместится в одном да.
Так написала поэтесса Вера Павлова. Это, в сущности, тоже про ангелов. И тоже недоказуемо. Как и у схоластов. И любовь может созреть, не умещаясь ни в каких «ах», и жизнь вполне может сложиться без всякого одного «да», хоть эти стихи мне нравятся (я вообще люблю Веру Павлову). Всё куда сложнее.
— Расскажу о любви. О любви пожилых, даже старых, людей. Не о той, которая внезапно вспыхивает в доме престарелых (и такое бывает), а о той, которую люди проносят через всю жизнь, несмотря ни на что, — написал недавно в своем фб-блоге моя знакомая Татьяна Карева.
Живет она в Лондоне (я там был, у меня  было там два выступления –  но, как мы точно познакомились и виделись ли в реальности, я не помню), работает в доме для престарелых кэрером (это типа санитарки или нянечки),  и вот пишет у себя в блоге на днях:
«С этим мужчиной я познакомилась в предыдущем доме. Он приходил навестить свою жену. Приходил каждое утро, сидел с ней до вечера, держа ее за руку, время от времени целуя ее руки, кормил ее клубникой, рассказывал что-то, ревниво следил за кэрерами: достаточно ли хорошо они ухаживают за ней. Чуть что, ходил жаловаться начальству. Нас трогало его отношение к жене, но мы не очень его любили: зануда и склочник.
Жена его жила в своем мире. Она никак и ни кого не реагировала, только открывала рот, когда ее кормили, не произносила ни слова, смотрела поверх голов. Глубокая деменция.
После ее смерти он пришел в наш дом в качестве пациента уже с диагнозом «рак». Вся его комната была уставлена и увешана ее фотографиями. И тогда мы узнали совершенно другого Джона. Милый, робкий, всегда и за все благодарный… Никаких жалоб, никакого занудства… Это за жену он готов был сражаться».
А вот еще пара. И она –  совсем другая.
Они армяне. У них уже выросли дети,  да что там дети: внуки и правнуки уже тоже выросли. Престарелый муж поместил в этот дом свою жену, когда понял, что уже сам не в состоянии правильно за ней ухаживать. И она ему этого не простила. У нее был инсульт, всю сложность повседневного обращения с ней она понимала, но вот  не простила, не смогла. «Он тоже приходил каждый день, покупал ей самое лучшее и дорогое – от одежды, косметики и духов до еды и сладостей. Она отворачивалась к стене. На ее день рождения он собрал всех многочисленных потомков со всего света. Она улыбалась всем, кроме него».
Когда она умирала, он плакал, хватал ее руки, прижимал их в груди, что-то выкрикивал (причитал он по-армянски, персонал не мог понять, что конкретно он там выкрикивает, да и какая разница –  все мы кричим на разных языках в эти моменты одно: «я люблю тебя, прости меня, не уходи»).
… Вы обратили внимание,  сколько тут, в тексте,  возникло этих «рук»? Когда мы в отчаянии  или хотим удержать, или попросить прощения, мы все время хватаем другого за руки. Руки – это как коридор к другому.  Наша последняя надежда. Не глаза (они могут быть закрыты)  – руки. «Удержи меня»,  «не уходи», «разбуди меня», «пожалей».
«Когда всё закончилось, на мои соболезнования он спокойно ответил: «Ничего, я скоро последую за ней. Только бы она меня простила». Я сжала его руку и ответила: «Она уже простила. Посмотрите на ее лицо». Смерть стерла с ее лица привычное капризно-обиженное выражение, оно будто просветлело от улыбки».
… Сколько ангелов может поместиться на острие иглы? Сколько эльфов придут на площадь моих напольных весов, чтоб проголосовать за что-то полночное, только им ведомое, аквамариновое?
Я не знаю.
Я знаю только одно. Смерть сотрет с нашего привычно обиженного лица капризное выражение,  и мы просветлеем, как будто от улыбки. Как в том, самом известном,  стихотворении Веры Павловой.

Они влюблены и счастливы.

Он:
— Когда тебя нет,
мне кажется —
ты просто вышла
в соседнюю комнату.

Она:
— Когда ты выходишь
в соседнюю комнату,
мне кажется —
тебя больше нет

…Не уходи из комнаты.