ПОДСНЕЖНИК ПРОЩЕНИЯ

Дмитрий Воденников о  зле, злопамятности и о том, что всех  давно уже пора простить.

У меня рядом с домом распустился подснежник. Представляете? Посреди города – подснежник.
Я его сфотографировал, выложил в фб.

Тут сразу пришли –  «Это не подснежник, это пролески». На Руси (слышите этот  перезвон колоколов?) так называли, оказывается, синие, а иногда лиловые цветы печеночницы. Они рассыпались целым ковром, сияли из проталин, радовались солнцу.

Но мой-то цветок был один. Бобыль бобылем. И даже мухи или пчелы еще не было, чтоб его опылить.  И синим он не был. Белел, как парус.

Кто-то пролепетал в комментариях, что это пушкиния (луковичное растение, зацветающее сразу после таяния снега). Корень «пушкин» еще мелькнет в этом тексте.

 Кто-то сказал, что это недолюпин. (Но такого мы сразу забанили.)

Но цветок был, и некоторое время плыл в синеве, никак не разрешая себя сфотографировать снизу (даже положив айфон на землю). Он уже увял давно, а мы ещё обсуждали.

И тут я вспомнил одну историю. Не помню, где уже подслушал ее, откуда скопировал себе в файл. Но вот он, этот рассказ (как говаривал Пушкин про письмо Татьяны,  «оно случайно сохранилось»). Рассказывала женщина:

«Любовь, казавшаяся любовью всей жизни,  оказалась любовью трёх месяцев». Ты уже свое отплакала, отгоревала, задала все эти бесконечные «почему?», назвала себя жирной неудачницей, но время лечит.

«В какой-то момент ты смирилась с тем, что возвращения не произойдёт, и закрыла эту главу своей жизни. Полностью восстановившись, завела себе новые отношения, наконец почувствовала себя счастливой — и тут бывший поспешил напомнить о себе. Где он всё это время был, надолго ли вернулся, а главное — зачем?»

И дальше женщина проводит гениальную параллель. «Сколько в твоём гардеробе кофточек, которые ты больше никогда не наденешь? Они исправно переезжают с тобой на каждое новое место жительства, мгновенно оседая в недрах шкафа. Ты давно могла бы выкинуть их или пожертвовать на благотворительность, но есть вероятность, что вещи снова войдут в моду, или ты похудеешь, или тебя ненароком забросит в прошлое, когда эти кофточки были уместны. Собственно говоря, ты о них вспоминаешь только в двух случаях: при очередном переезде или когда твой муж грозится их выкинуть. Тогда ты сразу с готовностью надеваешь одну из них и в таком сомнительном виде отправляешься на работу, дабы доказать общественности и самой себе, что вещи не просто так пылятся в шкафу».

Вы понимаете, о чем она говорит? Я понимаю. У некоторых мужчин, видимо, что-то подобное происходит в их отношении к  бывшим подругам. «Пока грустишь и страдаешь по нему, не представляешь никакой ценности. Но как только начинаешь забывать, — бывший стремится напомнить о себе. Мужчине важно понимать, что ты всё ещё принадлежишь ему: неважно — любишь или ненавидишь, главное, что испытываешь какие-то эмоции. Как только он удостоверится в своей важности, он снова надолго исчезнет из твоей жизни».

… А я вдруг подумал опять о  Пушкине.  Уже выше упомянутом. Так сказать, «кстати-о-пушкине-раз».

Помните, что говорит Пушкин о письме Татьяны? Том, хрестоматийном?  «Я к вам пишу, чего же боле?».

Еще Лотман это заметил: «В ходе растянувшейся на семь лет работы в текст романа вкрадывались противоречия и несогласованности. Так, в XXXI строфе третьей главы Пушкин писал:  “Письмо Татьяны предо мною;/ Его я свято берегу».

Ого, скажем уже мы. Откуда у Пушкина личное письмо Татьяны? Разве он не знает, что читать чужие письма неприлично?

Но дальше еще хуже. 

В восьмой главе письмо Татьяны вдруг (по свидетельству «воздушного»  романа) находится в архиве самого Онегина, а не  смуглого выросшего отрока Пушкина:

Та, от которой он хранит

Письмо, где сердце говорит…

Ну так где же хранилось письмо от провинциальной барышни? И почему Пушкин о нем знал? Передавали друг другу, что ли?

В общем, сплошное безобразие.

Ну и второе о Пушкине.  «Кстати-о-пушкине-два».

Кто-то мне недавно рассказал, что потомок Пушкина отказался пожать руку праправнуку Дантеса.  Я стал рыть интернет. Выяснилось: Александр Александрович Пушкин — последний прямой потомок поэта по мужской линии, происходит от старшего сына классика — Александра Александровича, русского генерала. Его сын — Николай Александрович — стал отцом Александра Николаевича, семья которого после революции была вынуждена покинуть Россию. Эта ветвь Пушкиных жила в Турции, потом — в Сербии, а в 1923 году семья осела в Брюсселе. Александр Николаевич женился, и в 1942 году родился праправнук поэта — Александр Александрович.

И прошло много лет, после того, как он родился. И вот он уже состарился, и пришло ему письмо. В нем говорилось, что живет потомок Дантеса где-то во Франции. И, дескать, зовут его, Александра Александровича, приехать в родовое имение  и пожать руку прямому потомку Жоржа Дантеса.

«Я отказался, – сказал Александр Александрович. –  И говорят, что после этого он впал в депрессию, – продолжает он. –  Ничего не имею против этого человека, к которому меня приглашали. Но он — наследник того, кто убил моего предка, не говоря уже о том, что Дантес застрелил лучшего представителя русской литературы».

И вроде всё верно. И правильно.

Но почему-то сидишь и думаешь: «Как скучна жизнь». И вспоминаешь стихотворение Евгения Рейна. Который тоже всю жизнь в тени своего Пушкина прожил.

И вдруг – щелк! – и всё становится на свои места.

Да простите вы уже всех. Забудьте про Пушкина. Вы сами уже (не за горами)  будете в гробу. И мужика того, кто вам пишет, когда вы уже от него освободились, простите. Бог с ними.

Ибо жизнь прошла, а песенка наша еще не спета. Ну так допойте ее правильно. До конца.

Подайте руку.

Ответьте бывшему любовнику.

Назовите первый цветок неправильным именем.

Засмейтесь, в конце концов.
* * *

Жизнь прошла, и я тебя увидел
в шелковой косынке у метро.
Прежде – ненасытный погубитель,
а теперь – уже совсем никто.

Все-таки узнала и признала,
сели на бульварную скамью,
ничего о прошлом не сказала
и вину не вспомнила мою.

И когда в подземном переходе
затерялся шелковый лоскут,
я подумал о такой свободе,
о которой песенки поют.