Дмитрий Воденников о Бунине, тревожных днях и непонятном будущем.

Все теперь пугают Третьей Мировой.

Один мой товарищ (известный, к слову сказать, журналист) пишет: «В последнее время, рассказывая о своих жизненных планах, я вдруг стал добавлять: «Лишь бы не было войны». Сначала непроизвольно и как бы в шутку. Потом осознанно и с каждым днем все серьезней. Надеюсь, это во мне гомеопатическая доля паранойи, а не здоровая интуиция».

Лично я к войне не готовлюсь, мы с Чуней погибнем первыми. Поэтому просто читаю, слушаю, впитываю.

Тут недавно составили список продуктов, которые пригодятся нам  всем в бомбоубежище. «Продуктовый набор Судного дня». Так и назвали. Вот он: рис, который хранится около восьми лет, овсяная крупа, консервы, оливковое масло и сухое молоко.

(Всё это у нас с Чуней было, мы успокоились.)

А вот гречку, макароны, шоколад и сгущенку брать не рекомендуют:  они быстро портятся.

(А у нас и нет.)

Ну и, разумеется, надо захватить с собой необходимые лекарства, а также нацеленные в будущее медикаменты с йодом (почему именно с йдом?) и несколько литров хлорки. Но что самое обидное – это принцип «меньше сладостей, больше воды».

Господи, как же сильно меняется мир, когда ты начинаешь о нем думать! Выясняется, что для выживания то, что любишь больше всего, надо взять меньше. А то, чего ты не замечаешь (вот она, вода, журчит в кране, бежит по трубам), надо взять больше, чем чего-либо.

(В общем, с Чуней мы приуныли.)

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников

И вдруг я вспомнил один рассказ Бунина.

Там старуха вспоминает, как в июне 1914 года ее, тот, давнишний, уже истлевший для нее жених гостил у ее родителей в имении. Пятнадцатого июня убили в Сараеве Фердинанда. А утром шестнадцатого привезли с почты газеты. «Отец вышел из кабинета с московской вечерней газетой в руках в столовую, где он, мама и я еще сидели за чайным столом, и сказал: — Ну, друзья мои, война! В Сараеве убит австрийский кронпринц. Это война!»

Так и было. На Петров день молодой человек был объявлен ее женихом, а 19 июля  Германия объявила России, что мир закончился.

Вы помните? Ну, конечно, вы всё помните.

«— Как блестят глаза, — сказал он. — Тебе не холодно? Воздух совсем зимний. Если меня убьют, ты все-таки не сразу забудешь меня?  Я подумала: «А вдруг правда убьют? и неужели я все-таки забуду его в какой-то короткий срок — ведь все в конце концов забывается?» И поспешно ответила, испугавшись своей мысли: — Не говори так! Я не переживу твоей смерти! Он, помолчав, медленно выговорил: — Ну что ж, если убьют, я буду ждать тебя там. Ты поживи, порадуйся на свете, потом приходи ко мне. Я горько заплакала…».

Впрочем, это всё жалостливые описания. Чушь и дребедень.  Ничего не запасали  тогда эти люди в своих бункерах, да и не надо было. Ибо бункеров никаких не было. Война была горячая, бомбы были не атомные. Убили мальчика через месяц, в Галиции.  Ну а потом началась революция.

Что-то кричали ей, этой чистой барышне,  вслед торговки, издевались.  Что-то продавала она сама на базарах, жила в холоде и напряжении, как голодная мышь. Однажды, торгуя на углу Арбата и рынка, встретила пожилого военного. Потом с ним  уехала в Екатеринодар.

А потом эмиграция. И прошло с тех пор целых тридцать лет.

И вот вспоминает эта женщина всё, что с ней было: и смерть мужа по пути в Турцию от тифа, и девочку, дочку племянника мужа и его жены, которую потом  оставили этой женщине на воспитание. Оставили и сгинули.  Уехав в Крым, к Врангелю ( ну и где их теперь могила?).  

А еще вспоминает она, как долго они  потом жили в Константинополе,  и  как она зарабатывала на себя и на девочку  самым тяжелым и черным трудом. И их скитания тоже вспоминает  – по Болгарии,  по Сербии, по Чехии. Жили они, кстати,  и в Париже, и даже в Ницце.

О, этот Юг, о, эта Ницца!..
О, как их блеск меня тревожит!
Жизнь, как подстреленная птица,
Подняться хочет — и не может…
Нет ни полета, ни размаху —
Висят поломанные крылья,
И вся она, прижавшись к праху,
Дрожит от боли и бессилья…

Ну а потом девочка выросла и забыла свою непонятно на какой троюрдной  воде замешенную тетку. И служила в  шоколадном магазине,  и своими холеными пальчиками заворачивала коробки с горьким, как жизнь, шоколадом в атласную бумагу и завязывала их золотыми, яркими, как тот прощальный вечер,  шнурочками. И не помнила ни про какого Тютчева, которого я тут самовластно процитировал.

А непонятная, неродная и не любимая, в сущности,  никогда тетка живет теперь в  той же Ницце. Трепещет, как эта тютчевская птица, прижавшись к праху. И спрашивает себя: «Вот была я в двенадцатом году в Ницце  — и могла ли думать в те счастливые дни, чем некогда станет она для меня!»

И отвечает сама себе, вспоминая  ту холодную осень, так похожую на эту нашу холодную долгую затяжную весну: « …Так и пережила я его смерть, опрометчиво сказав когда-то, что я не переживу ее. Но, вспоминая все то, что я пережила с тех пор, всегда спрашиваю себя: да, а что же все-таки было в моей жизни? И отвечаю себе: только тот холодный осенний вечер. Ужели он был когда-то? Все-таки был. И это все, что было в моей жизни — остальное ненужный сон. И я верю, горячо верю: где-то там он ждет меня — с той же любовью и молодостью, как в тот вечер. «Ты поживи, порадуйся на свете, потом приходи ко мне…» Я пожила, порадовалась, теперь уже скоро приду».

Я, когда был маленьким, писал слово «будущее» неправильно.  Я писал его через «ю». «Будующее».

И теперь вижу в этом глубокий английский смысл. Будущее – это там, где будешь ты. Ты. «You». Без «буду-you-щего» смысла нет.

Ни чашки без тебя не поют, ни рис в бомбоубежище не варится, ни сладости в горло не лезут. Вот такой вот личный список пожаров.

…Кстати.

А вы были когда-нибудь в Ницце?