Дмитрий Воденников о способах плетения судьбы, об Александре Блоке и его девочке.

Есть жизни, похожие на пояса. На плетеные пояса старообрядцев.

— Это очень сложная техника плетения. Я вам о ней тоже как-нибудь расскажу, — сказала мне однажды Ульяна М., регент церковного хора. Я с ней познакомился в фейсбуке, только один раз случайно встретился в метро, теперь она уехала из Москвы, служит где-то в провинции.

— Меня часто спрашивают про старообрядцев – мол, зачем они рядятся в свои косоворотки, сапоги, сарафаны, а женщины носят платок, не завязанный узлом, а заколотый у подбородка булавкой. Упрекают их в театральщине, в пристрастии к ролевым играм в религии. Это не так. Как и в облачении священнослужителя, который совершает богослужение, где каждая деталь имеет определенное значение, так и в одежде мирянина каждая деталь тоже несет свой определенный смысл, — рассказала она мне потом в переписке.

Оказалось, что при крещении  вместе с нательным крестом на человека надевали пояс. Пояс – это символ дороги, символ пути. И его не только при крещении надевали.   При венчании молодым тоже  надевали венчальные пояса, благословляя их на добрый семейный путь,  и перед захоронением – только уже погребальный, отправляя человека в путь к жизни вечной:  на поясах и опускали гроб в могилу.

Первый пояс – крестильный – повязывался прямо на тело, носился под одеждой и никогда не снимался:  ни при купании, ни в постели – нигде, в нем и хоронили.  Пояс символически разделял тело человека на верх, который устремлен в небо (там сердце, душа, голова),  и на низ, который всегда считался срамным, и если человек снимал такой пояс (распоясывался), то ему, как считалось, уже нельзя было войти в царствие небесное. Поэтому  приличный человек с себя пояса не снимал. (Кстати, русалку, кикимору и  утопленницу можно было просто узнать – их рубахи как раз не были препоясаны).

—  Все остальные пояса носились поверх одежды и женщинами, и мужчинами, — рассказывала мне дальше Ульяна. – Ну а техник плетения  было море. Плели и на дощечках, и на рогатине,  и на станках и вязали вручную. Бывали и кручёные, и кожаные, и плетёные, и полутканые, и тканые, и вышитые (самых разных цветов).

…И вот я подумал, что некоторые жизни похожи на эти пояса. Когда их начинают плести или ткать, совершенно непонятно вначале, что  это будет за узор, он известен только мастеру (ну или даже самому мастеру неизвестен). Это и не пояс еще вовсе, не жизнь, не судьба, а только связка нитей (очень тонких),  и  ни о чем эта сумятица нитей нам не расскажет.

А в конце –  перед нами лежит совершенное изделие, и мы смотрим на него и думаем: как же мы раньше сами не догадались?

Вот, собственно, об одном таком поясе я и хочу рассказать. Это моя любимая история. Она широко известна, но не грех и напомнить.

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников

…Когда вы стоите на моем пути,
Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная,
Говорите все о печальном,
Думаете о смерти,
Никого не любите
И презираете свою красоту —
Что же? Разве я обижу вас?
О, нет! Ведь я не насильник,
Не обманщик и не гордец,
Хотя много знаю,
Слишком много думаю с детства
И слишком занят собой.
Ведь я — сочинитель,
Человек, называющий все по имени,
Отнимающий аромат у живого цветка.
Сколько ни говорите о печальном,
Сколько ни размышляйте о концах и началах,
Все же, я смею думать,
Что вам только пятнадцать лет.
И потому я хотел бы,
Чтобы вы влюбились в простого человека,
Который любит землю и небо
Больше, чем рифмованные и нерифмованные речи о земле и о небе.
Право, я буду рад за вас,
Так как — только влюбленный
Имеет право на звание человека.

Поэт – все-таки смешное существо. Даже если этот поэт – Блок. Написал девушке, которая станет героем и мученицей, что только влюбленный имеет право на звание человека, и ничего: не поморщился.  Впрочем, поэтов вообще не стоит слушать. Они там бредят о чем-то своем, бормочут. Они не виноваты, их так сплели. Из таких нитей. И эти нити запутались.

Но есть другие нити и другие пояса. Их надевают перед  настоящим (не биографическим) началом пути и больше уже никогда не снимают.

Девушку, которая пришла тогда к Блоку, звали Елизавета Юрьевна Пиленко, потом ее вторая по мужу фамилия была Кузьмина-Караваева, потом она вышла за кубанского казачьего деятеля Скобцова, а потом она эмигрировала в Сербию, уехала в Париж и там уже стала монахиней. И теперь ее стали звать матерью Марией (под этим именем мы все ее и помним).

В рубаху белую одета…
О, внутренний мой человек.
Сейчас еще Елизавета,
А завтра буду — имя рек.

В младенчестве при крещении бывшая Елизавета захлебнулась в купели, но ее удалось спасти. В смерти она тоже захлебнулась, но только уже газом.

Как известно, в оккупированном немцами  Париже мать Мария принимала активное участие во французском Сопротивлении, потом была арестована и отправлена в лагерь Равенсбрюк.

Существует несколько версий ее гибели. Первая –  вот. В лагере мать Мария вышивала икону и платок (вейся-вейся, ниточка, ложись,  стежок к стежку, только в конце мы поймем, что значит это узор разноцветных нитей, одна из которых черная). «Вот успею закончить вышивку иконы — выживу», —  вроде бы говорила она своим таким же обреченным товаркам. Не успела.  По этой версии, 31 марта 1945 года мать Мария пошла в газовую камеру вместо одной из отобранных фашистами девушек.

По второй версии не вошла, потому что уже не могла ходить.  Кто-то вспоминал, что она болела дизентерией,  поэтому ее долгое время прятали, но в конце марта  служащие концлагеря ее все-таки обнаружили. «Она не могла стоять на ногах, так как очень ослабела». На следующий день ее отправили в газовую камеру.

Говорят, что платок, который она вышивала, сохранился. Интересно, как?

Сколько ни говорите о печальном,
Сколько ни размышляйте о концах и началах,
Все же, я смею думать,
Что вам только пятнадцать лет.
И потому я хотел бы,
Чтобы вы влюбились в простого человека,
Который любит землю и небо
Больше, чем рифмованные и нерифмованные речи о земле и о небе.
Право, я буду рад за вас,
Так как — только влюбленный
Имеет право на звание человека, – говорит Блок девочке.

Что ж? Суди! Я тоскою закатной,
Этим плеском немеркнувших крыл
Оправдаюсь в пути безвозвратном,
В том, что день мой не подвигом был
, — отвечает ему девочка.

 

И, кажется, в этом споре побеждает.