Дмитрий Воденников о коммуналках, фейсбуке и моральных ориентирах.

Как писал в свое время Зощенко: «Недавно в нашей коммунальной квартире драка произошла. И не то что драка, а целый бой. На углу Глазовой и Боровой.

Дрались, конечно, от чистого сердца. Инвалиду Гаврилову последнюю башку чуть не оттяпали. Главная причина — народ очень уж нервный. Расстраивается по мелким пустякам. Горячится. И через это дерётся грубо, как в тумане».

Я вот тоже думаю про коммуналки. Мир же теперь сплошная коммуналка. Раньше как? Общался с десятью-двадцатью людьми от силы, ну в магазине там над овощами полаешься. А теперь? Теперь жизнь  – эпоха открытого мира, интернет, фб, вконтакте, то да се. Вот и живем, как в тумане. Но через этот туман смотрим внимательно, зорко.

Вот, например, живет в твоей квартире условная тетя Мотя. Скандалит, кляузничает, наливает по оказии в суп клей.
И вот ты начинаешь с ней бороться, сперва цивилизованными способами (высмеиваешь, не замечаешь, просто с ней не говоришь), а потом и сам впадаешь в похожее состояние. Однажды в полночь обнаруживаешь себя в несвежих подштанниках с мелом в руке, пишущим на ее двери: «Мотя — собака женского рода». Или ещё хуже — с чернилами над ее борщом.

Не живите в коммунальных квартирах. Они не от хорошей жизни завелись.

И зря говорят, что как вид совместного проживания такие квартиры появились только после революции.  Ну были, понятно, и до – ночлежки, постоялые дворы и прочее. Но мы не о них. Например,  семья Мармеладовых  тоже не жила отдельно. Они жили в меблированных комнатах. А что это как не коммуналка?

«…Миропа Дмитриевна наняла верхний этаж одного из самых больших домов на Никитской и разбила этот этаж на номера, которые выкрасила, убрала мебелью и над окнами оных с улицы прибила вывеску: Меблированные комнаты со столом госпожи Зверевой».

Это из Писемского. И Писемский, конечно, авторитет. Но всё равно  — не живите.

Не живите в коммунальной квартире. Просто внутренне не живите, даже если ваша комната – находится в коммуналке.

… Есть такой дом в Москве. Дом Мельникова. В Кривоарбатском переулке. Наверное, самое странное здание столицы. Оно похоже на улей.

Его построил конструктивист (это из тех архитекторов, которые думали, что людям достаточно общей кухни и общего санузла, а все остальное будет как при коммунизме). Но построил он его для себя, что еще удивительней: в стране уже сворачивался НЭП, а тут себе такой особняк отгрохать. «Дом состоит из двух вертикальных цилиндров разной высоты, врезанных один в другой и образующих восьмерку». (Так рассказывают искусствоведы, но я сам видел это дом: искусствоведы не врут.)  «Высокий цилиндр имеет покатую крышу, а низкий – плоскую, и к тому же он как бы обрезан по всей высоте и за счет этого имеет плоский фронтон. Кроме входной двери плоская часть фронтона полностью остеклена. Зато боковые стены этого цилиндрического кирпичного корпуса – глухие, имеют лишь несколько необычных окон в форме шестиугольника. А вот второй цилиндр имеет целых 57 окон в форме пчелиных сот».

Это ад наяву. Жить в пчелином улье. С кем пришел, с кем ушел – всё видят.

Даже то, что и видеть не надо, всё равно узрят. (Спальня, кстати, в этом доме была общей: и для родителей, и для детей.) В общем,  даже учитывая, что этот дом никогда и не был коммунальным  – всё равно показательно.

… Моя бабушка по папиной линии тоже жила в коммуналке. Но там была только одна соседка. Нина Игнатьевна.

Когда мы приезжали в гости к бабушке, мы иногда встречали ее в коридоре. Она говорила: «Не хотите ко мне зайти?». Мы не хотели. Но вежливое пионерское детство вынуждало.

Мы заходили в ее комнату и видели: стол, стул, кровать. Телевизор под салфеткой. Там вечерняя программа. На столе стакан в подстаканнике. Скучно.

« Можно мы пойдем?»

— Наверное, вы хотите чего-нибудь сладкого? – спрашивала Нина Игнатьевна.

Но и сладкого мы не хотели. Мы хотели в Москву.

(Удивительная вещь: когда я соскучивался, маленький,  в гостях, я говорил папе: «Поедем обратно? В Москву!» Взрослые смеялись. «А разве ты сейчас в Ленинграде? Или на Северном полюсе?»  Но я точно знал: Москва – это там, где весело. И вот в девять часов вечера меня одевали, выводили к подъезду, и папа ловил такси. «В Москву, в Москву!» — трепетало мое трехсёстринское мальчишеское сердце.)

И вот мы летит в такси – мелькают яркие улицы, освещенный мост, темный проезд мимо парка, мы поворачиваем на соседнюю улицу, проезжаем памятный мне детский сад, разворачиваемся у аптеки – и вот он, дом. Милый дом. Столица нашей родины.

… Не помню, чье это было воспоминание. Но пришел какой-то юный актер к Ардовым. (Кстати, у них-то ни разу не коммунальная квартира была.) И приспичило ему сразу в туалет. Он и пошел по длинному коридору: первая дверь, вторая, вот и искомая. Он дергает дверь, а она открыта. И вдруг – чья-то полная  женская рука обратно дверь дергает. Типа «занято». Конфуз, неловкость, эль скандаль.

«Так я познакомился с Ахматовой», — говорил потом актер. Когда уже состарился.

Дверь полуоткрыта,
Веют липы сладко…
На столе забыты
Хлыстик и перчатка.

Круг от лампы желтый…
Шорохам внимаю.
Отчего ушел ты?
Я не понимаю…

Радостно и ясно
Завтра будет утро.
Эта жизнь прекрасна,
Сердце, будь же мудро.

Ты совсем устало,
Бьешься тише, глуше…
Знаешь, я читала,
Что бессмертны души.

В общем, не живите в коммуналках. Не дергайте туалетную дверь. Себе дороже.