ЧУДОВИЩНЫЕ РЕБРА

Дмитрий Воденников о двух поэтах, двух объектах и о единственной нежности.

Мне интересно, какой видел Эйфелеву башню Мандельштам. В смысле, какого цвета?

Дело в том, что башня на своем веку красилась уже 18 раз. Построенная в 1889 году, она без покраски ржавеет и может рухнуть под собственной тяжестью.

Создатель башни, Гюстав Эйфель,  изначально выкрасил ее, как пишут в путеводителях, в «волнующий красный цвет» (мне нравится это «волнующий»). В таком виде она достояла до 1892 года, не рухнула. Потом ее перекрасили в желтый. Дважды башне возвращали оригинальный цвет.  Это случилось в 1954 и 1961 годах.

Значит, Мандельштам ее видел почти золотой.

… На здании Сорбонны висит доска. Установленная в 1992 году. Авторства Бориса Лежена. В 1908-1910 годах Мандельштам учится здесь и посещает лекции Анри Бергсона. Жизнь не может быть схвачена интеллектом. Воспроизвести жизнь под силу только интуиции. И всякая прочая шуршащая мудрость. Что-то там про просто жизнь и время потока. Не будем углубляться.

Где римский судия судил чужой народ,
Стоит базилика,- и, радостный и первый,
Как некогда Адам, распластывая нервы,
Играет мышцами крестовый легкий свод.

Так пишет Мандельштам в 1912 году, следуя, видимо, заветам интуитивизма. Пишет про Нотр Дам.  Я тоже из всех храмов люблю только этот собор. Мне туда нетрудно заходить, не стыдно в нем быть. Там я понимаю,  о чем стрекотал Бергсон. Чистое время жизненного потока идет через меня, и мне не хочется уходить. Однако, раз –  и я уже на улице. Почему так мало посидел на тяжелых скамьях? Зачем упорхнул? Видимо, это поток меня вынес. К крепам с Нутеллой, к красивым людям, к живописным нищим.

Но выдает себя снаружи тайный план:
Здесь позаботилась подпружных арок сила,
Чтоб масса грузная стены не сокрушила,
И свода дерзкого бездействует таран.

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников

Вот-вот. Таран бездействует. Рвет Великобритания связи с Россией, пишут публицисты про президента  «теперь он наш вождь», а я плыву, как рыба, мне все равно. Только показать тебе Париж и, желательно,  не умереть. Впрочем, и умереть тоже можно.

Стихийный лабиринт, непостижимый лес,
Души готической рассудочная пропасть,
Египетская мощь и христианства робость,
С тростинкой рядом — дуб, и всюду царь — отвес.

Но чем внимательней, твердыня Notre Dame,
Я изучал твои чудовищные ребра,
Тем чаще думал я: из тяжести недоброй
И я когда-нибудь прекрасное создам.

Мандельштам не обманул: создал. А вот Эйфелеву башню не заметил. В отличие от Маяковского. Что ж поделать, Маяковский любил всё современное, урбанистическое: пароходы, башни, водопровод. И с Нотр Дамом не разговаривал. Он разговаривал с ней, перекрашенной.

Пройдет
пятнадцать лет
иль двадцать,
обдрябнет сталь,
и сами
вещи
тут
пойдут
Монмартрами на ночи продаваться.
Идемте, башня!
К нам!
Вы –
там,
у нас,
нужней!
Идемте к нам!
В блестеньи стали,
в дымах –
мы встретим вас.
Мы встретим вас нежней,
чем первые любимые любимых.

Но башня с Маяковским не пошла. Стоит себе, ничего про него не зная. Сколько их там лазило по ней, и не сосчитать. Одним поэтом больше, одним меньше.

И Нотр Дам Мандельштама не заметил.

… Я лечу над Шереметьево, вижу заснеженные поля, квадраты земли, высокие дома, и думаю: я показал тебе Париж, можно и умереть.