НА НАВОЗЕ

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru, Дмитрий Воденников об особенностях восприятия, воспоминаниях и чудесах

Говорят, что Тютчев, узнав, что Дантеса высылают за границу, мрачно сказал: “Пойду убью Жуковского».  За границу всем хочется. Тютчева можно понять.

Вот давайте об этом сегодня и поговорим. О границах.

Однажды Борис Пастернак принес в редакцию «Нового мира» стихи. Шел 1947 год. Ну шел и шел. Ну принес и принес.

Но заместитель Константина Симонова товарищ Кривицкий, пробежав глазами стихотворение «Март» («Солнце греет до седьмого пота, / И бушует, одурев, овраг./ Как у дюжей скотницы работа, Дело у весны кипит в руках»),  возмутился.  «Безобразие!» – воскликнул он.

– Почему? – спросила отвечающая за эту рукопись сотрудница

«Неужели вы не понимаете? – закричал редактор. –  Это же прямая антисоветчина! Смотрите!»

И Кривицкий продекламировал:

Настежь все – конюшня и коровник.

Голуби в снегу клюют овес,

И всего живитель и виновник, —

Пахнет свежим воздухом навоз.

– Всего живитель и виновник – навоз! Тут целая антисоветская философия. Это значит, что всё в нашей стране, в том числе и советская власть, стоит на навозе.

Рядовая сотрудница опешила, но на «Марте» разоблачение антисоветской деятельности  перебежчика Пастернака не закончилось. После марта наступает апрель, потом май,  каникулы, потом осень, а потом и бабье лето. Это всем известно. Досталось и короткому женскому теплу.

Торжествуя заранее, бдительный  Кривицкий, перевернув страницу,  прочитал из «Бабьего лета»,  там, где про лоскутницу осень, дословно следующее:

И того, что вселенная проще,

Чем иной полагает хитрец,

Что как в воду опущена роща,

Что приходит всему свой конец.

Кривицкий (фамилия-то какая хорошая!) снова  грозно посмотрел на собеседницу. И продолжил:

Что глазами бессмысленно хлопать,

Когда все пред тобой сожжено,

И осенняя белая копоть

Паутиною тянет в окно.

– Приходит всему свой конец! –  кричал Кривицкий. – Чему всему? Советской власти? «Лоскутница осень»! Это значит, наши люди ходят в лохмотьях… «Как в воду опущена роща»! Ходят понурые, как в воду опущенные! А «всё пред тобой сожжено»? Как вам это понравится? Опять – «всё»! Строй! Власть!

Что уж там кричала в ответ сотрудница (что это стихотворение об осени, о красных кленовых листьях, что это не призыв к бунту), уже неважно.

Русский поэт и эссеист, колумнист millionaire.ru Дмитрий Воденников

Важно, что жизнь груба. И что жизнь – дура. Поняв это, нам всем будет легче. Я  вас уверяю! Стерев между «жизнью» и «дурой» границу, мы станем счастливее.

Вот, например, недавно выяснилось, что сам Иосиф Александрович Бродский был  тоже небольшого ума. (Лично меня это порадовало: наконец-то я не один!) То есть, не «небольшого», конечно, а не системного.  Ася Пекуровская (первая жена Довлатова, преподаватель в Стэнфордском университете, автор нескольких литературоведчеcких книг о Канте и Достоевском) так и сказала об этом в  интервью:

“По-моему, Бродский был глубоко необразованным человеком,  но человеком, который легко усваивал модные веяния. Ум у него был живой, Иосиф мог представить себе что угодно, ассоциации у него возникали спонтанно. Но необразованность сказывалась и на его характере. Я уверена, что оттуда его застенчивость, неуверенность и высокомерие – эти качества в принципе уживаются друг с другом».

Когда интервьюер поинтересовался до какого же  это всё наблюдалось возраста, Ася Пекуровская ответила:
– Я считаю – до конца дней. Помню, один именитый учёный в Америке мне рассказывал, как Бродский на какой-то конференции нёс такую чушь, что слушатели опускали глаза и не знали, как реагировать. Мне слова этого филолога казались странными. Пока я не собралась писать о Бродском и не занялась им всерьёз. Когда я стала очень внимательно читать прозу Иосифа (о поэзии не говорю: в поэзии не нужно что-то обосновывать), я поняла, что думать логически он был неспособен. Для меня его нобелевская речь – образец сглаженной неграмотности…

Я люблю, когда люди свободны и говорят то, что думают. Я сейчас серьезно. Нужна реальная внутренняя свобода, чтоб сказать о кумире читающей России, что он  неспособен думать логически. Или сказать, что Анна Ахматова была суетным и часто несправедливым человеком (я люблю книгу Тамары Катаевой «Антиахматова», и это я опять серьезно). Или о том, что наши сегодняшние лучшие писатели тоже не самые умные и, главное, не самые хорошие люди. Это уже я говорю. (Писатель и поэт вообще вам ничего не должен – и уж точно не должен быть хорошим человеком. Пусть хорошим человеком для вас будет сосед сверху. В этом и смысла-то больше: хоть не стучит костылем в два часа ночи.)

В общем, пусть всё будет настежь. И коровник, и конюшня. И пусть пахнет навозом. Пусть каждый из нас убьет своего внутреннего Жуковского и пересечет границу. Впереди свободная жизнь, Лондон, Прага и Париж. Потом старость и смерть. И после нее нам уже не позлословить.  После нее о нас позаботятся другие.

Кстати, о смерти.

Я люблю собирать свои тексты из кубиков. Ну так вот вам последний.  Бело-зелёный. (Как известно, могила Льва Толстого зимой накрыта еловыми лапами: небольшой хвойный холмик без таблички, а вокруг снег. Так наш великий писатель хотел прорвать кордон послесмертной пошлости.  Избежать хлама говорливой народной любви.)  Поэтесса Мария Степанова недавно рассказывала:

–  У могилы Толстого осанистый дядечка в хорошей шапке гневно говорит спутнице: “Да разве это могила? Разве так можно? Это ж тьфу – зеленая палочка какая-то! Поставили бы хоть табличку!” Она ему тихо: “Ну что ты завелся? Он же сам так хотел”. “Хотел? Какая разница, чего он там хотел? он больше себе не принадлежит”. Подумав: “Он теперь принадлежит народу”.

В общем, эту последнюю границу Лев Николаевич не перешел.