ПИСАТЕЛЬ ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ

Андрей Новиков-Ланской – поэт, прозаик и член исполкома Русского ПЕН-центра – о расколе в писательской среде, новой холодной войне, о будущем русской литературы и о том, почему Путин мог бы стать монархом.

Фото4

 

Андрей Анатольевич, понимаю, тема последних событий в ПЕН-центре уже набила оскомину, но все-таки почему из организации, которая создана для защиты прав писателей, был исключен Сергей Пархоменко?

Действительно, впервые за 27-летнюю историю Русского ПЕН-центра был исключен его член. И для этого, конечно, нужны были серьезные основания. За те два года, что Сергей Пархоменко находился в Русском ПЕН-центре, он позволил себе столько негативных, откровенно агрессивных высказываний в адрес и всего клуба, и отдельных его членов, что это просто было невозможно терпеть. Я сказал членам исполкома: «Слушайте, давайте предложим уважаемому Сергею Пархоменко определиться – либо он должен извиниться перед клубом и его членами, либо покинуть организацию, ведь он оскорбляет то место, в котором находится». Но исполком решил, что время для извинений прошло, предупреждать уже бессмысленно.

 

Можно ли сказать, что члены ПЕН-центра разделены сегодня на два непримиримых лагеря: либералов и консерваторов?

Нет, конечно. Среди тех десяти процентов от общего числа членов клуба, которые за последние два года вышли из него, есть ультралиберальные и резко оппозиционные по отношению к нынешней власти писатели. Им казалось, что последние два года Русский ПЕН-центр недостаточно жестко реагирует на действия российского режима. При этом были совершенно равнодушны к нарушениям прав человека, например, на Украине.

 

С печально известного режиссера Сенцова ведь все началось, когда вы отказались за него вступиться?

С Сенцовым ситуация была опять-таки неверно истолкована. Нас упрекают, что мы отказываемся его защищать. Это не так, мы занимаемся делом Сенцова, но не можем требовать его помилования. Юристы консультировали нынешнего президента ПЕН-центра Евгения Попова на этот счет. Есть норма закона о том, что нельзя помиловать человека, если он сам не просит о помиловании. Должно быть ходатайство о помиловании, тогда президент может его рассмотреть и удовлетворить. Как это было в случае с Ходорковским, например.

Сенцов не просил о помиловании?

Пока нет. Но наши оппоненты восприняли это как желание угодить Кремлю.  Слова-то какие появились: «кремлевские подстилки», «лизоблюды». Правозащитная деятельность бывает разной. Можно выводить писателей на митинги и пикеты. А может быть более тонкая дипломатическая работа с использованием того авторитета, который есть у писателей, их знакомств среди высшего руководства страны. Джон Голсуорси, основатель клуба, как раз призывал не заниматься политикой, а использовать писательский авторитет для решения правозащитных вопросов. Особенно это эффективно в такой литературоцентричной стране, как Россия. Важно понимать, что международное ПЕН-движение – это не транснациональная корпорация со штаб-квартирой и филиалами в разных странах. Это ассоциация, содружество национальных центров, очень разных. И тактика правозащиты у них разная. Наши же оппоненты апеллируют к лондонской штаб-квартире, украинские коллеги вообще предлагают нас закрыть – якобы мы нарушили все правила ПЕН-движения. Такие вопросы решаются на ассамблеях всемирного конгресса Международного ПЕН-клуба. А в мировом сообществе к нам отношение очень разное. Есть и оппозиционные к нам центры, которые включились в эту холодную войну против России, есть и дружественные. Это еще один уровень конфликта, о котором мы говорим. Все-таки мы находимся в ситуации явной информационной войны, в которой участвуют прежде всего США, Великобритания, Германия – и Россия, с другой стороны. Мы здесь понимаем, что в России происходит далеко не то, что рисует западная пропаганда. Хотя в чем-то и она бывает права.

То есть вы считаете, что лучше понимаете, что происходит в России, нежели те писатели, которые вышли из состава клуба?

Не могу отвечать за всех, но я, например, не считаю, что российская власть виновата во всех смертных грехах, как считают наши оппоненты здесь и коллеги на Западе.

Вы свою позицию прокремлевской не считаете?

Нет, конечно. Кремль есть за что критиковать. Мы считаем ее объективной, взвешенной, не оголтелой.

Но в то же время уверены в том, что те, кто вышел из клуба, ярые оппозиционеры?

Они убеждены, что единственная правильная позиция современной правозащитной организации – быть в непримиримом противостоянии с Кремлем. На мой взгляд, это и неразумно, и неэффективно. Многие из них ведь даже не разобрались в том, что происходит.

Сейчас скандал поутих? Что по этому поводу говорят зарубежные коллеги из других ПЕН-центров?

Руководство лондонской штаб-квартиры приезжает к нам в марте. Мы еще не оговорили конкретные даты, но они готовы выслушать нас и наших оппонентов и постараются либо как-то помочь им воссоединиться, либо просто принять для себя решение, чья позиция им кажется более убедительной.

У вас на сайте написано, что в состав ПЕН-клуба принимаются писатели с произведениями высокого художественного уровня. Кто оценивает качество текстов претендентов?

Согласно уставу это делает исполком, который обычно состоит из двадцати человек. Его состав постоянно меняется. Раньше ПЕН-центр был закрытой элитарной организацией, куда очень трудно было попасть. Например, покойного Святослава Бэлзу, человека знаменитого, несколько раз не принимали в клуб.

Почему?

Не было достаточно книг и рекомендаций. Чтобы вступить в клуб, нужно поручительство как минимум двух его членов, публикации в России и за рубежом. Сейчас у нас по-прежнему в уставе это прописано, но вступить стало легче. Да и Святослава Бэлзу в конце концов приняли.

Вас можно назвать патриотом? И что для вас патриотизм?

Мы с вами, разумеется, осознаем, что такие слова, как патриот и либерал, сегодня поменяли значение, дискредитированы, опошлены, противопоставлены друг другу. Хотя среди русофилов много либералов, и наоборот. Все это смешно и грустно одновременно. Я очень люблю русскую культуру, русский язык, те высокие смыслы, которые порождены русской культурой. Под культурой я имею в виду не только литературу и искусство, а всю систему отношений – искренность, кухонные разговоры по душам, нравственный и интеллектуальный поиск, присущий русским.

Каково ваше отношение к российской внутренней политике и политике внешней?

После холодной войны западные элиты решили, что коли Россия проиграла, то должна подчиняться правилам игры, предложенным государствами-победителями. Но Россия не чувствует себя проигравшей и требует уважения к своей позиции. Так что желание России заявить о себе как о крупном геополитическом игроке мне понятно. Мне, может быть, не всегда понятны те средства, которыми это желание утверждается, я бы действовал более деликатно, наверное. А если говорить о внутренних делах, то, честно говоря, тот уровень коррупции и воровства, который есть сегодня в стране,  кажется просто опасным.

А что сделать? Пересажать всех?

Наверное, нужно создавать иную управленческую модель, строящуюся на других принципах. Сегодня основной двигатель принятия решений – коррупционный. Здоровое же общество должно основываться на открытых и законных связях, а не на скрытых криминальных.

Что вас натолкнуло взять именно тему Сталинградской битвы за основу вашей повести «Кто против нас»?

Я не так много пишу прозы, я больше занимаюсь поэзией. Но тем не менее в тех двух больших вещах, что я написал – повести «Кто против нас» и романе «Аристократ» – действительно есть какой-то общий метасюжет. Вот есть роман воспитания, а у меня – роман посвящения или инициатический роман. Это когда обычный человек, обыватель, попадает в необычные обстоятельства, проходит ряд ритуалов и испытаний и в итоге приобретает принципиально новое знание, качество, статус и власть.  И, оказывается, что весь мир зависит от того, что происходит в его душе. В одном случае описывается мистическое участие нашего современника в Сталинградской битве, в другом случае, в романе «Аристократ», среднеевропейский человек вдруг становится хозяином корпорации, тайно управляющей миром.

То есть, упрощая общий смысл, можно сказать, что из обывателя может вырасти аристократ?

Да, если понимать аристократа не просто как носителя социального статуса или даже особой ментальности, а как духовную практику. Выращивая в себе аристократа, ты меняешь не только себя, но и окружающий мир.

Каково ваше отношение к Великой Отечественной войне? Мы победили, так ведь?

Ну а кто же еще? Не немцы же?

Ну как, американцы пишут, что они. В грузинских учебниках вообще нет ни слова про решающую роль Советского Союза.

Роль союзников, несомненно, велика. Другое дело, что ревизия итогов Второй мировой войны – это часть той новой холодной войны, о которой мы говорим. Вот во время прежней холодной войны на историю второй мировой никто не посягал. Были живы люди, которые воевали и помнили, что на самом деле было. Сегодня, конечно, попытка приравнять коммунистический режим к фашистскому – это важный идеологический инструмент в руках тех, кто борется с Россией.

Как вы думаете, возможна ли монархия в сегодняшней России?

Во-первых, в России сейчас как раз монархия. Пусть не де юре, но де факто. Может быть, точнее сказать, самодержавие. Монархия предполагает также династический принцип, хотя и не обязательно. Ведь существуют монархи выборные – как в Ватикане, например. И кстати, современные монархисты обычно говорят, что если и возвращать монархию в Россию, то она должна быть не династическая, а выборная.

Романовых хотят вернуть…

Вариантов немного. Либо восстановить в монархических правах кого-то из Романовых, но тогда придется нарушать династическое право, поскольку ни одного так называемого династа, то есть законного потомка, сегодня нет по последнему закону о престолонаследии, который вводил Павел Первый. Это может быть кто-то из Рюриковичей, потомков этой династии очень много. Или кто-то совсем новый – россиянин или варяг.

А как, по-вашему, к новому монарху отнесся бы наш президент? Он даже самым близким коллегам не доверяет, а тут – новый царь.

Ну а кто мешает самому Путину стать монархом? Об этом разговоры ведутся. Другой вопрос, хочет ли он этого сам. В администрации о монархии говорят еще с 1990-х годов. О том, что это самый естественный и органичный способ правления для России. Образ президента в массовом сознании неизбежно приобретает царские черты. Разве Борис Ельцин не воплощал образ царя? Царь Борис. Он и сам себя так называл, и к нему так обращались. И чем Путин не император?

У вас не было мысли написать книгу о Путине?

Он человек очень закрытый и вряд ли появилась бы возможность поговорить с ним по душам… В принципе он же православный, у него есть духовник, которому он каким-то образом исповедуется. Если бы Путин вдруг решил, что с журналистом или писателем можно поговорить о самом сокровенном и выбор пал на меня, я бы не задумываясь согласился. Его история крайне интересна и по-своему таинственна. Невозможно себе представить, что отставной офицер КГБ за несколько лет стал самым влиятельным человеком в мире.

От исходных человеческих данных и трудолюбия мало что зависит?

Конечно. Умных и трудолюбивых много, а судьбы мира решают единицы. Эти вещи мало связаны между собой. В американскую идею о том, что нужно много и усердно работать и всего достигнешь, а если у тебя не получилось, значит, плохо работал, я не верю ни секунды, потому что знаю, каким образом делались великие состояния и каким образом люди приходили к власти.

Вы симпатизируете нашему президенту?

Как я уже сказал, он очень интересен, причем интересен именно с историософской точки зрения. Он, как известно, подрабатывал частным извозом, когда ушел из органов. То, что через несколько лет он будет не просто руководить государством, а решать судьбы мира, целых наций, – это совершенная фантастика. Наверняка, у него даже и мечты такой не было. Но в какой-то момент поток его выносит на самый верх, и он в отличие от многих других с этим потоком справляется. Вот эта его адаптивность, готовность изменяться, умение балансировать – это удивительные качества. Любого другого уже сломало бы в тех кризисах, с которыми ему довелось столкнуться. Я знаю, что для многих он исчадие ада. Но для писателя с историософским куражом это очень интересно. Вспомните, как Наполеон кружил головы писателям девятнадцатого века. Там во многом похожая история – обычный офицер вдруг начинает решать судьбы всей Европы.

А если бы какой-нибудь миллиардер предложил вам написать книгу о нем за деньги, вы бы согласились?

Вы знаете, я общался с Борисом Березовским. Вот о нем можно было бы написать что-нибудь художественное. Это человек демонический, его медийный образ вполне соответствует моим ощущениям от общения с ним. Конечно, он был очень льстивый, соблазняющий, засыпал собеседника комплиментами. Это было удивительно: миллиардер, фактически хозяин страны на тот момент – и вот так со всех сторон тебя обхаживает. То есть ты попадаешь в такой поток обаяния, но при этом видишь, насколько это коварный человек, лукавый, вероломный. Было ощущение того, что ты находишься рядом с демонической, но очень интригующей энергией, это же как с Воландом общаться.

Как вы считаете, сейчас на Западе больше читают, чем у нас?

Не знаю, как в Америке, но когда ходишь по европейским пляжам или едешь в транспорте в европейском городе, то видишь, что люди в основном все с книгами. А у нас в основном в наушниках все. Но тут важнее, что именно читают, а не сколько книжек в руках.

Как вы относитесь к современному российскому образованию?

Я вижу, какие абитуриенты поступают к нам в МГУ или в РАНХиГС, где я преподаю. Часто встречаешь катастрофический уровень необразованности, незнания каких-то совсем базовых вещей. Несмотря на то что «Война и мир» изучается, в школе, они порой не могут сказать, о какой именно войне в книге идет речь. Многие думают, что это про войну с Гитлером. Или, например, многие не никогда не слышали о Штирлице. Ну как можно не знать, кто такой Штирлиц? А они не знают. Есть, конечно, и невероятно образованные тинейджеры, говорящие на нескольких языках, прекрасно знающие мировую культуру – но таких все же меньшинство.

Почему молодое поколение России Толстому и Пушкину предпочитает Гарри Поттера?

Я думаю, что ни у кого нет сомнений, что Пушкин и Толстой превосходят по своему писательскому таланту Роулинг. А то, что в минуту отдыха читать хочется более легкую и развлекательную литературу, не заставляющую думать, мучиться, сопереживать, это довольно очевидно. Ведь одна литература для отдыха, другая для интеллектуального и душевного напряжения. Пушкин в этом смысле пример не совсем удачный, так как он сам довольно легкий и увлекательный. Это удивительное сочетание невероятной глубины и сложности с простотой и внятностью. В каком-то смысле литературный идеал.

Каковы перспективы русской литературы в будущем?

Я думаю, что у русской литературы очень большие перспективы. Нам предстоит переоткрыть действующих или ушедших недавно писателей, которые мало кому известны. Мы долго не знали Платонова и Булгакова, а потом вдруг выяснилось, что это великие писатели. Имя покойного Дмитрия Бакина вам скажет что-то? А ведь это писатель почти платоновского масштаба. Если у литературы как таковой останется серьезный вес в культуре, если она будет чем-то не маргинальным, а действительно значимым, то у русской литературы есть все шансы. То есть надо понимать, что, если сейчас мы не видим фигур масштаба Солженицына и Бродского, это не значит, что их на самом деле нет или что их долго не будет. В какой-то момент они появятся.

Как вы думаете, литература выдержит конкуренцию с киноиндустрией, социальными сетями?

У меня нет уверенности, что литература сохранится как что-то центральное, все-таки мы уходим в визуальную культуру, где компьютеры, гаджеты – это более влиятельные вещи, чем чистое слово. Но с другой стороны, в основе других более влиятельных сегодня жанров, как кино или сериал в особенности, лежит все-таки литература. Для сериала надо сценарий написать сначала.

О чем лет через десять будете писать вы?

Я не знаю, о чем буду писать через десять лет. Я точно никогда не подстраиваюсь под сиюминутную моду. Пишу то, что мне хочется, и если это вдруг совпадет с ожиданиями большого числа людей, то получится что-то значимое. А может, и не совпадет, тогда это будет чем-то только моим личным. Я скорее всего буду продолжать писать стихи. Поэзия вообще живет своей жизнью и мало связана с волей автора, который не более чем ее ретранслятор. Но если говорить о художественной прозе и нон-фикшн, то, наверное, буду продолжать заниматься главной для меня темой искусства как мистической практики и пути самопознания. Та же литература меня интересует прежде всего как соприкосновение с энергиями языка, как погружение в особые духовные состояния. И здесь есть над чем работать.

Аурен Хабичев