Мой дом – История, поэтому в Риме я дома. Этот город вмещает в себя восторг, красоту и память об ужасе самых удивительных эпох цивилизации.


Моя статья о путешествии – о бесконечном приближении к Вечному городу. Даже когда мы в нем находимся – масштаб его тайны, необъятность содеянного многими поколениями людей не сразу и далеко не всем дает ощущение и право заявить, что они находятся в Риме: подобное место сложно охватить и осознать. Конечно, если вы не «одноклеточное» существо – турист, обыватель, прохожий мимо жизни: насекомым не важно, по чему ползать – по помойке, где-то в голой и тупой степи или по величественной мраморной колонне посреди творений гениев. Так и обыватели-туристы одинаково бессмысленно проходят мимо Римского форума, или диснейлендов, или чего угодно еще. Жанр трагедии бывает совсем разных смыслов: и здесь трагедия обреченности красоты, трагедия больших эмоций настоящих личностей омрачается трагедией опошления места упомянутыми «насекомыми».
Эта статья – «заметки на манжетах», мысли вслух, весенние эмоции опытного наблюдателя, поэтому и рассказ я поведу в набросках, впечатлениях и арабесках.
I
Солнце весь год почти не сходит с этих магнолий и акаций, с терпких каменных свидетельств любви и мастерства человека, с этих мостов, соединяющих прошлое с прошлым в единое – еще более древнее.
Платаны – деревья, вызывающие у меня физиологический восторг, эти антропоморфные существа, простирающие руки над Тибром, загадывающие желание над его патинированным зеркалом. Нигде в других местах платаны не ощущаются столь живыми, подвижными, обладающими индивидуальным характером. Песнь друида? Возможно… Но умирающий галл в Капитолийском музее слышит эту песню долгие века – и каждый раз, как последний. А ведь он сам – это еще один камень – еще одно прекрасное тело, и как все прекрасное – обречено.
Взгляд не успевает уловить всю красоту – дом, балкон, цветок, край неба, фонтан, брызги, крупные
красные,
желтые,
разные
– фрукты.
Но уже нет времени их впитывать взором, утро переходит в день – музей распахивает двери, а в нем мириады побед фантазии человека. Почти захваченный и порабощенный идеал красоты. Камеи, бюсты, барельефы на гробницах. Восторг искусствоведа побежден соблазном физического влечения. Камень оживает в фантазиях смотрящего.

II
О, римская вилла!.. Не надо другого рая – дайте римскую виллу мою! От Флегрейских полей и застывших фигур Геркуланума – в Рим, и затем через Флоренцию и Милан, через большие озера – к Альпам и к гравюрам на моей стене в Московии – везде этот рай вожделен. Симметрия и сон, гармония колонн и нега возлежания. А на столе инжир, а на столе ритон и виноградный ус с листами, переходящими во фреску, фреска – в море, в горизонт. На рассохшейся скамейке… друг какой-то: то ли Постум, то ли Бродский, то ли Плиний.
Отключаю телефон я – наплевать мне,
как там Путин, чем он занят,
как народец терпит:
здесь столько солнца, столько неба;
в Риме много неба – дома мало: больше тучи,
чаще снег и дождь и рабство.
Лучше в Риме коротать случайный век конкретной жизни:
…эта интонация, как солнце – всюду светит, сильно ослепляет.
… уезжать из Рима – очень больно: как с самим собою расставаться.

III
От Рима хочется вечности, идеального, индивидуального. Мне этого хочется всегда и везде, но особенно там, где все это достижимо (!), но есть враг – людишки. Прежде всего, туристы. Путешественник – это достойно и со смыслом, турист – это биологическая помеха, вносящая суету, шум и уродующая идеальные пейзажи. Сейчас туристов возят, водят табунами, как скот – уродование пейзажа, воровство красоты поставлено на широкую менеджерскую ногу. Но это лишь начало неэстетичной трагедии – оккупанты, расползающиеся, как чумные крысы, эти дикие дети диких регионов, часто больные самой агрессивной религиозной дурью, пущенные проклятыми леваками, – они открывают второй акт маргинальной трагедии. Антисанитария, злобные взгляды, теракты, наглость, шум – вот плоды с поганого дерева «мультикультурализма». Рука тянется к мистификации: приписать архаичным языком новый круг ада в бессмертье Дантова творения – и поместить туда леваков и их подопечных.
Да, от Рима хочется вечности – НЕТ, не омертвелой – живой! Вечность творится каждый день – как каждый день на рынок привозят идеальную раковину с вечно юным подарком моря! Каждый день чья-то рука повторяет на живом теле те же изгибы, что древний скульптор, ваяющий Антиноя Капитолийского. Даже если потеряна школа подобного мастерства скульптуры – не потеряно само тело! Профиль, изгибы! Восторг плоти и возможность нового Возрождения. Но нет жизни в пустоте трупов, никогда не оживленных интеллектом, а значит, не знающих нежности, вечности, не видящих нежности профиля камеи. Толпа туристов – толпа живых трупов. Это не фигура речи – через 10, 20, 40, 50 лет они точно ими станут, но ведь они и не жили по-настоящему, а значит, они уже живые трупы. Логика – покрепче скамейки под Плинием. Как там Цезарь?..
Что мне помогает, кроме юмора и любви не только к опере, но и к оперетте?! Мне способствуют знания военного историка – автора книги о короле Италии Наполеоне. И каждое утро (и каждые «12 часов по ночам…») я выхожу с планами полководца в голове! Есть враг – толпа туристов, а также мелкие отряды мародеров (привет мультикультурализму!) – их надо обойти взглядом, слухом, духом! Для этого нужны большие знания – как обойти с фланга, какие обычно маневры и броски совершает неприятель. Иногда приходится выходить на «позиции» ночью, когда челядь спит в ночлежках – да, не все зеленое без солнца, но есть луна, и ты сам есть! Есть само место! Ночью тебе принадлежит и Fontana della Barcaccia у Испанской лестницы, и площадь не то слово какого святого Петра (уж сколько там папы купались в крови младенцев – так и встает нимб над всем сооружением!), и простор у Квиринала – два Диоскура, их изгибы, плечи, шея, ниже, Постум, Бродский – снова Плиний…
Но даже… пропускаю русское слово, ночью тебе принадлежит не всё, – например, фонтан Треви находится в центре, площадка перед ним мала – и небольшого процента неспящей челяди достаточно, чтобы утопить в своем тухлом мясе шедевр Николо Сальви. Печальная до боли штука – знать, как здесь было прекрасно во времена знати: когда пролетарии сидели по норам, пока горлопаны и пройдохи не выбили из пыльного дивана европейских монархий восьмичасовой рабочий день.
О, как я скорблю по утерянным шедеврам Праксителя и по 12-часовому рабочему дню для челяди. Без выходных! Без отпусков! А на черта им все это? Маркс был бородат, но борода не означает интеллекта. Он надумал себе, что дай, мол, пролетарию время, досуг для самообразования и развития – и он будет читать Данте, смотреть Антониони, слушать Марию Каллас. С какой стати?! Это же маразм! Чудовищная ошибка, стоившая миру площади Треви и вообще всего! Пролетарий по физиологии мозга (читаем про поля и подполя) не может подняться выше примитивных песенок, передачек – и прочего уменьшительно-похабного (а если может – так он уже не пролетарий и живет другой судьбой с юности). Ему не важно, куда везти свою тушку (+ тушки самки и отродья) – в Сочи, в Турцию – или в Париж, Венецию, Рим! Катастрофа! Сочи в Риме! «Все включено»… И так у Треви – «все включено»: и пролетарии, и шум, и грязь, и папуасы скоро (у вокзала, на пароме.. снова Плиний…). Уточню – «пролетарием» я сегодня называю и офисный «планктон», и хипстерскую аморфную мелюзгу.
Нет, я не против пролетариев, но я за логику: всему свое место! Уже слышу, как вякают поклонники престарелой и детства неадекватной «барышни» – концепции о том, что нет врожденных талантов в мозге, но всё можно натренировать и воспитать («в своем коллективе»). Одна старая чекистская подстилка с мужским паспортом из Ленинграда (сейчас уже совсем иссохшая от самоедства) эту концепцию регулярно пиарит в либерально-невежественных СМИ. Но секционирование головного мозга и практическая реальность всей мировой истории доказывает обратное: не дано – значит, не дано. Простой пример (авторство мое – за воровство подвергну преследованиям): если бы долгим и упорным смотрением на шедевры искусства можно было бы создать что-то похожее, то бездарные и злобные бабки в советских музеях изящных искусств были бы не церберами, гавкающими на посетителей, а штамповали бы шедевры, не отходя от кассы своего рабочего места!
Схожая ошибка произошла и в отношении африканцев в США: ну дали вы им школы пособия по безделью – и что? Они массово стали учиться? Городами и районами, поколениями (!) не хотят образовываться, ходят бандами с ножами и «стволами» – и ставят подпись крестиком! Да, исключения есть – но дальше я напоминаю, что исключения тесно «сотрудничают» с правилами. Раньше леваки вякали: мол, у них нет книжек, сегодня им все государственные программы эти книги пихают! Каждый день сообщается, что очередная библиотека или музей выложили в общий доступ в Интернете сотни тысяч (!) экспонатов – и что? Кто их изучает? Почему обитатели «черных районов» городов США и многие мои соседи-пролетарии (после 1917, 1937, 1991 и нулевых все смешалось) не сидят на сайте музея или библиотеки? Где эти счастливые от изучения декоративно-прикладного искусства Музея Виктории и Альберта очи? Где эти зрачки, расширенные от упоения по прочтении очередной монографии по астрономии? Ничего этого нет – и не будет!
И снова к стратегии и тактике – снова в поход.
Хам, о котором предупреждал Мережковский, пришел – и он везде. В данном случае это группы в музеях. Какой смысл скорым шагом, толпой (как скот) проходить мимо музейных шедевров? Они и по жизни так проходят – толпой и мимо жизни. В Ватикане, в райских по красоте залах – просто ад: толпа мяса, духота, шум. Особенно те гадкие твари, что берут с собой малолетних детей, которые, естественно, визжат. Зачем?! Это же ни себе, ни людям. И сам отвлекаешься (а если не отвлекаешься – так вообще наглая и бездушная скотина), и окружающим жизни не даешь!
И эти вечные селфи – триллионы бессмысленных действий и картинок. И чем неприличнее мясо – тем чаще и на фоне всего оно себя оцифровывает. Поразительно: ноль множится с невероятной скоростью! Вспоминается виртуозный Станислав Ежи Лец: «Ничто занимает в этом мире слишком большое место».
Оглянитесь на себя: у вас же одно выражение лица, одни мысли и одно внутренне состояние как в Челябинске, как в Москве – так и в Риме или в Диснейленде! Если у вас в Версале такая же мимика, такие же эмоции и селфи, как в Диснейленде – не топчите Версаль, а идите только в Диснейленд! Иначе – опять же: ни себе, ни тем, кто способен (!) оценить и прочувствовать подлинную красоту. Вот многие уже успели обидеться на меня, но почти никто не успел задуматься над моими словами: пересмотрите свои селфи…
…Статуя сожженного на Campo de’ Fiori Джордано Бруно смотрит на окружающую жрущую и галдящую толпу – и особенно живо повествует о том, что ради толпы идти на костер не стоит (ну разве что за собственные принципы: это дело все же красивое, правда, до первых язычков пламени).
В Риме (как и в Париже, в Венеции – да много еще в каких прекрасных городах Старого Света) камни интереснее людей (про исключения я уже все сказал), поэтому люди не должны им мешать.
Только растения могут гармонично дополнять эти камни. Нежность юного вьюнка, обнимающего опытную красоту благородного мрамора или обожженного огнем и солнцем кирпича, вот метафора места. И конечно, роза: в Риме ее шипы особенно понятны.
Почему я так люблю старинные картины и гравюры – на них все правильно устроено: там нет толпы, нет признаков оккупации. Архитектура существует в гармонии с пейзажем из людей, одежды и примет времени.
IV
Не столько все дороги ведут в Рим, сколько пути многих великих людей – и это важнее. Когда я иду по римской улице, то со мной под руку прогуливаются древнеримские поэты и императоры, знаменитые блудницы и грандиозные скульпторы, я чувствую суровую и одновременно нежную руку Микеланджело, легкая тень бестелесного еще при жизни Рафаэля пролетает между нами, юный Джон Китс всегда здесь, всегда со мной – он уже никогда не выберется из лабиринта римских дорог и зданий… Здесь звучит музыка Верди, голос Марио Дель Монако и Пласидо Доминго, здесь ускоряет и поэтизирует ветер плащ на плече Гёте, стоящего на холме подле виллы Медичи. А перед ней расположились юные Персье и Фонтен – будущие и бывшие создатели великого стиля ампир. Энгр каждый день проходит 300 метров от дома до Академии, где он ученик и мэтр. Лукино Висконти вглядывается в абрис эфеба – то ли скульптуры, то ли прохожего…
В моем детстве и юности Рим был сначала кинороманом, а затем стал исторической повестью и, наконец, прекрасным приключением. Кинематограф тоже «зверь» классовый – есть фильмы «про итальянцев», комедии о быте «маленького человека», а есть просторные шедевры о людях в Италии. Особенно часто я вспоминаю два фильма. Первый – «Семейный портрет в интерьере» Висконти. Гений режиссера создает римский дом с нуля, в студии, и там разыгрывается драма одиночества, неуловимой красоты и поисков утраченного времени. Второй фильм – это, конечно, «Римская весна миссис Стоун» по пьесе гениального Теннеси Уильямса и с Вивьен Ли и Уорреном Битти в главных ролях. Где еще, на фоне какого города рассказывать историю ускользающей молодости?
Но все же вернемся к путешествию, к эскизам…
Нигде так не прекрасны самые простые весенние маргаритки, как на холме Яникул в Риме! Там есть одна поляна – чудо-место. С него виден весь мир… про себя сказал «Рим», а рука записала «мир» – что верно.
На мировую историю надо смотреть с Капитолийского холма – в одну сторону форум, имперский Палатин – в другую Ватикан (построенный из украденных из языческих построек камней – и с таким же ордером фасада…).
А вокруг – внизу и на холмах – живут фонтаны! Они поют, плещут воду и рыдают камнем в небо.
Камертон города – классицизм. Античность научила жить и мечтать сотни изумительных людей по всему миру и в разные века. Логос классической формы окрасил собой небосвод многих стран. Я подхожу к форуму Августа, оглядываюсь: вокруг великие тени, и я буквально слышу строки Тютчева:

Оратор римский говорил
Средь бурь гражданских и тревоги:
«Я поздно встал — и на дороге
Застигнут ночью Рима был!»
Так!.. но, прощаясь с римской славой,
С Капитолийской высоты
Во всем величье видел ты
Закат звезды ее кровавый!..

Счастлив, кто посетил сей мир
В его минуты роковые!
Его призвали всеблагие
Как собеседника на пир.
Он их высоких зрелищ зритель,
Он в их совет допущен был–
И заживо, как небожитель,
Из чаши их бессмертье пил!

 

Евгений Понасенков