Алла Лескова о том, кто идет на смену опытным докторам.

Наши врачи очень загадочные.
Они не любят вопросы.
Или времени на них не выделено минздравом. Или зарплаты.
Например, мой участковый онколог каждый месяц хочет вызвать мне психолога, а то и психиатра, потому что я иногда что-то спрашиваю про свой же собственный организм, а она настораживается и называет меня тревожной.
Какая-то вы тревожная, говорит.
И я ее понимаю.
Задавать вопросы в онкодиспансере  это совсем странной надо быть. Откуда вообще там тревоге взяться?

Или я рожала сына.
Уже он рвался вовсю погонять мяч по полю. Или встретиться со своей девушкой. Или поесть суши с чипсами.
Но дежурный врач так не считала. Она подходила на мои звериные крики, присаживалась подле и глядя куда-то далеко за горизонт медленно и жутко произносила — сплошной меконий… Сплошной…. мда… Сплошной-пресплошной  меконий…
Что? Что такое, доктор?!! Ребенок жив?! – дергала я ее за белый рукав.
Доктор же, не вынимая из нутра моего своей руки, продолжала запотевшими глазами смотреть в одну точку и произносить только это — меконий. Сплошной…

Наконец, она вытащила руку, покачала головой, а я поползла на другой этаж, там на стенке был телефон-автомат.
Я позвонила мужу, он был медиком,  и спросила сквозь слезы — что такое меконий?!!
Он засмеялся и сказал — наш сын обкакался в утробе, вот засранец. Волнуется перед встречей с этим прекрасным миром, не плачь.
То есть, меконий это всего навсего фекалии новорожденного.
Просто врач так разнообразила свою работу. Загадочно не отвечала,  куда-то смотрела, наверное, первый поцелуй вспоминала. Или последний.

Даже мой любимый бесценный Антон на мои вопросы сквозь этот… как его… чем сверлят или обтачивают зуб, всегда только одно отвечал — не беспокойтесь, Аллочка, не беспокойтесь.
А я и не беспокоюсь. Просто поговорить охота. А им всем поработать, понятно.

Но есть другая крайность.

На днях я попала в кабинет к участковому терапевту, в районную поликлинику,  но на месте привычной замотанной опытной и уже родной Валентины Григорьевны, увидела просто красотку.  Куклу. Молоденькую, цветочек безукоризненный. Думала даже, искусственный.

Цветочку я сказала – вот теперь какие красивые доктора нас лечат, искренне сказала. Давно у  вас не была…

У нас все доктора красивые, нежнейше ответила куколка. Правда, добавила она, я  еще в ординатуре…

И тут началось такое…

В кабинет каждые три минуты заходили ее подружайки по ординатуре из других кабинетов, лето, больных мало, и моя тут же поворачивала фарфоровую головку в их сторону и они хихикали, как на лекции.

Это, конечно,  было гораздо приятнее моих анализов в компьютере. Одна подружка просто села и сидит, ногой мотает, а моя с ней перекидывается словами,  хихи да хаха. Улыбка, без иронии, очаровательная у нее.

У меня все зачесалось, но пока молчу. На каждый мой редкий вопрос доктор вздыхает громко и закатывает глазки в изнеможении.  Устала.

Идиотка, подумала я, но молчу.

Потом другая вошла, что-то там искала долго, и куколка про меня опять забыла, в общем, дверь не закрывалась и хихи не прекращалось.

Как будто я лектор, которого никто не слушает, лектор, который нудит что-то там  на кафедре, а у них своя молодая и долгая  жизнь…

Тут я взорвалась, но как всегда, когда взрываюсь, нехорошим спокойным голосом все им сказала.
Ну, я же одновременно вами тоже занимаюсь! —  закатила глазки куколка.

А не надо ОДНОВРЕМЕННО, прошипела я. Не надо ТОЖЕ!

Но она, кажется, не поняла эту глубокую мысль.

Потом доктор вспомнила, после моего напоминания, что надо горло посмотреть.

При этом сто раз была предупреждена, что мне непросто широко открыть рот после операции…

Но она не слышала наверняка, к ней же приходили подружки, зачем ей мои предупреждения и какие-то онкооперации.  Молодость, счастье, ручьи звенят.

Что было дальше, лучше не расскажу.

После этого впервые в жизни я пожаловалась на врача.

До этой двоечницы, которая будет лечить моих внуков, но сначала угробит меня и   мое поколение,  я только благодарности писала в Минздрав да руки целовала врачам, особенно онкологам моим. Они говорили – мы не привыкли к благодарностям, только  к жалобам. И радовались, как дети.

Завотделением оказалась женщиной трезвой, без напускного радушия, деловой и умной. От моего рассказа у нее пошло пятнами лицо, заходили желваки, она опустила глаза и сказала – приношу свои извинения. Писать будете жалобу?

Нет, ответила я, не пишу жалобы никогда. Просто проведите среди девушек работу. Ликбез.

Вот эту, у которой  я была, к живым людям  пока точно нельзя подпускать. Писать жалобу – значит испортить ей начало трудового пути, может, еще поумнеет.

Пусть лучше начало ее трудового пути на этом закончится, решительно ответила завотделением.

И мне этот ответ понравился. Если честно.

Загрузка...
Загрузка...