Алла Лескова про осенние обострения.

Самое скучное для меня — слушать или читать про чьи-то сны и смотреть толстые фотоальбомы в гостях.
Но про эти свои два сна за последние два дня не могу не рассказать

Первый сон эротический. Я половину сна ищу свой лифчик, перевернула весь дом, даже банки с крупами открывала…  НЕТУ.

И тогда вспоминаю многочисленные уверения психологов, что все надо искать в детстве. Все корни и истоки. Покупаю билет в Таджикистан —  и с самолета прямиком в свой детский сад.

О, Алка вернулась! — радуются воспитатели и няньки.
А я плачу и говорю — вы мой лифчик случайно не находили? Они шкафчики распахивают детские, все перебрали. НЕТУ.
То есть, получается, не все корни наших бед надо искать в детстве.

Вернулась, прикрывая грудь двумя руками, домой, проснулась, сон еще теплый и живой, лежу вспоминаю и смеюсь. Сыну рассказала, а он говорит — мама, это к дождю. И угадал. Сейчас просто ливень за окном. Как будто я не один лифчик потеряла, а три.

А теперь второй сон. Будто мой друг психиатр Гриша пригласил меня к себе на работу на день рождения. Приходи, выпьем, коллеги будут, поедим, пообщаемся. И я покупаю Грише в подарок какой-то керамический подсолнух, но розовый. Розовый подсолнух! Как поросенок. И прихожу с этим подсолнухом к Грише на работу.

Гришу встречаю в коридоре, мы обнимаемся, и тут выбегает из кабинета стоматолога (а дело в психиатрическом центре, но это же сон!) Гришин еврейский папа в белом халате и кричит на сына — почему у тебя рубашка не на все пуговицы застегнута?!
Господи, думаю я, что делает здесь этот еврейский папа-стоматолог? Выдирает пациентам зубы плоскогубцами без наркоза, и так поставляет сыну свихнувшихся тут же клиентов? Семейный подряд?
В общем, Гриша покраснел и говорит папе — папа, у меня все застегнуто, только верхняя пуговица не застегнута, чтобы не умереть от удушения.
А папа возмущен пуще прежнего. Застегни все пуговицы! Не для этого я тебя рожал, чтобы ты в таком виде на работе ходил. Тогда Гриша рвет на себе рубаху, в прямом смысле. Восстает против отца. Я встаю между ними, как чеченская женщина, и дарю папе розовый керамический подсолнух. И просыпаюсь от ужаса.

Когда сердце успокоилось, звоню Грише и говорю — зря ты папу ослушался. Рубаху на себе порвал…  Кто тебе теперь клиентов посылать будет?
Тут Гриша долго молчит, потом извиняется и произносит…

Ты… это… не могла бы завтра подъехать? Только не удивляйся… Тут еще три психиатра будет…  Посидим, поговорим… Просто посмотрят на тебя… Приезжай обязательно.
А папе розовый подсолнух понравился? — спрашиваю.
Гриша опять долго молчит. Потом телефон отстранил подальше, но все равно я слышу, как он тихо говорит кому-то: завтра в двенадцать консилиум.
И мне громко — в двенадцать будь у меня. Я соскучился!

Так что, друзья, я завтра на консилиум, а вы отдохните от моей болдинской осени.

Загрузка...
Загрузка...