Алла Лескова о долгом пути к себе.

Сначала было много друзей. Весь мир.

Норка, Гулька, Генка, Венерка… Друзья двора, который тогда казался размером с земной шар.
Танька, Владик, Ленька, Лариска, Ирка, Эркин,  Инночка, Эдька…  Йосик и Левка, двойняшки… Одноклассники.
Друзья родителей, все они были твоими друзьями, радость их ожидания в гости.
Друзья в музыкалке. Славка, Седочка, скрипачка, с которой мы плелись по жаре домой. Потом ей налево, к Оперному театру, а мне еще идти до Регистанской, одной.  Ирка кудрявая…  Тупая.
Лучший друг в музыкалке — учительница моя, Ида Даниловна, близорукая, добрейшая, несчастная, родная. Рано умерла, я ее провожала в это, для нее, облегчение, тогда через весь город шли процессии, с похоронным оркестром. Ида Даниловна все переживала, ворчала, что я идиш не знаю. Такая  близорукая, родная, книжная, ни молекулы злобы, лох такая, муж гулял, как же от такой не гулять. Умерла — вздохнул. Помню…
Все люди тогда друзья. Люди, собаки, прохожие, заезжие, соседи. Все.
Долго по ним всем скучаешь, уехав в далекие правильные края, в чужеродную Эстонию, где все очень хорошо и идеально, но где так тебе плохо, так ужасно на сердце, тюрьма просто. И ходишь на почту,  чтобы посылать ликер Вана Таллин оставшимся там, где сердце мое.  И потом они летом приезжают в эту заграницу,  и мы ходим есть курицу-гриль, тогда это было достопримечательностью, в бар гостиницы Виру.

Потом университет. Новые друзья, но уже меньше и сложнее. Каждый мнит себя единицей, Пастернака цитирует через слово, как матерятся сейчас… Мандельштама, само собой… Такое соревнование причастных  как бы. Уже нет того безоглядного простодушия и искренности.  Начинают жизнь нащупывать…

Одна подруга все же была. Потом мой парень ее полюбил. Пришел с цветами восьмого марта и мимо меня прямиком к ней с этими цветами. Я не виновата, помню ее слова. Что тебя разлюбил, а меня полюбил. И правда  ведь, не виновата.

Потом… А еще потом… А уж совсем потом…
И все меньше. И уже не хочешь много. Иногда вообще никого не хочешь, так хорошо одной. Порой говоришь себе — так нельзя, вот с тобой хочет встретиться эта… И этот… И опять эта… И этот… Сходи.

Идешь. Коленками назад. А там сидишь и думаешь — боже, что несет… Несет и несет, рот не закрывается. Рот отдельно от головы, ей богу. Люди, разговаривающие ртом. Не мыслью, не душой, не глазами.  Ртом. Что несут… И клянешься, что больше никогда.

И вот с каждым годом все меньше.

Просто ты наконец обрела себя. Обретение себя длиною в жизнь.
Все меньше и только истинные. Истинные же?

Кто не предаст, не предаст же?

С кем можно молчать с удовольствием, а не с мукой. Кто не боится тратить душевные силы на тебя, как не боишься тратить их ты, какие-то они нескончаемые…
Нет больше времени на желаемое, которое не действительно. Нет времени на потребителей.

Сын как-то говорит…  Мама, что-то куда-то подевались твои знакомые, почти все. Отвечаю, что   больше не хочу тех, кто вспоминает обо мне только  по нужде. А он: мама, не обижайся…  Просто они тебя с  Господом  спутали!
Смеялась.

Все меньше. Все реже. Наверное, все так и задумано.
Ведь каждый и правда умирает в одиночку. Как и рождается. Природа умнее нас. Готовит…

Загрузка...
Загрузка...