Дмитрий Воденников о скорой осени, темноте и глухоте.

–  Я всё время тебя лайкаю!  –   говорит на праздничном приёме один мужчина другому, здороваясь.  (В московском центральном дворе – столы под открытым небом, официанты разливают разноцветное вино; гости сидят за длинным столом, едят; другие стоят в стороне – курят).
Как-то сразу понятно – по каким-то неявным земным приметам – что два этих мужчины не виделись очень-очень давно: слишком уж громко они этой встрече рады.

И в дружеской неразберихе объятий и мужского рукопожатия это: «я тебя всегда лайкаю».
Не «пишу комментарий», не «спрашиваю в личных сообщениях: как ты». Нет.

Лайкаю.

Азбука Морзе современного мира. Прием-прием, я тебя слышу. Прием-прием, мы с тобой одной крови. Прием-прием. Ты не один. (Может, и врет: и не лайкает вовсе. Просто фигура речи.) А над всем этим – подкрашенное неоновым светом ночное московское небо. Лайк.

… Был тут в аптеке. Надо было купить крем, чтобы снять аллергическое раздражение на лице.  «Мне нужен крем для увлажнения». Делаю неявный жест на лицо, но мог бы и не делать: и так видно.

Заплатил 800 рублей, забрал коробку, вернулся домой. Слава богу, не распечатал. На коробке написано «Крем для ног».

За что мне такое наказание? Вернулся в аптеку: «Вы мне продали не тот крем».  (800 рублей всё же, жалко.)  Даже когда туда шел, ни в какой обмен не верил.  Акакий Акакиевич метался по городу со своей украденной шубой, я – со своим кремом для ног.  «Аптечная продукция обмену не подлежит».

Но девочка-провизор сделала отмену сразу. А когда я стал пробивать нужную коробку, предложила: «Давайте я вам скидку через свою рабочую карточку проведу?»  Вы ангел, сказал я ей на прощание: 800 рублей не улетели в облака, к чьим-то свесившимся оттуда ногам, не ушли в песок. Лайк.

Однако, не всё стрекозе стрекотать и мазаться: скоро осень.

Вынес вечером свою глупую слепую собаку вечером во двор. У нас там заасфальтированный пятачок есть: справа голый газон, слева голый газон, прямо и сзади – тоже.  Поставил посередине – Чуня пошла по своим собачьим делам: сперва налево, потом направо.
Обычно я ее сразу беру и после этого домой уношу. А тут как что-то меня под локоть толкнуло: постою-ка, думаю, посмотрю, что бы она стала делать, если бы потерялась.

Собака у меня глухая, так что это было несложно. Я хожу вокруг нее, она не слышит.

Собака у меня слепая, я остановился рядом – она не видит.

Предоставленная сама себе Чуня просто стала бродить бесцельно и всё с любопытством вынюхивать.  Ходит и всё своим носом лайкает.

Я стою в сгущающейся тьме и из неожиданного натурфилософского интереса даже не двигаюсь: может, она как-нибудь все-таки занервничает, испугается – ну хоть на секунду. Где я, где дом? Куда делись руки, которые подхватят и унесут? Но собака даже не занервничала.

Вокруг темнеющая московская почти-осень (сзади сумерки, впереди сумерки, слева и справа тоже они), на земле уже первые мокрые листья, по небольшому квадрату ходит взад-вперёд слепая и глухая собачка, настолько беспомощная, что ее даже ворона заклевать может; причем ходит без поводка. И ни тени тревоги, ни капли страха, даже не заскулит.

Уже мне самому грустно стало над ней стоять.

Наклонился, поднял ее, понес домой – она даже хвостом своим не шевельнула. Стопроцентная уверенность, что я рядом. И что всегда буду. Твердая вера, что никто ее одну во тьме не оставит: найдут, возьмут, унесут.  (Нам бы такую.) Лайк.

Но было время, когда никаких лайков не было.

Помню, был я маленьким, жили мы тогда летом на даче, огромной даче, со смешанным еловым и лиственным лесом, садом, цветником, огородом, пепелищем от старого дома и домом новым.

Спал я тогда там в самой большой проходной комнате. Сестра и прабабушка спали в маленькой, возле зимней веранды, бабушка ночевала в средней, возле летней, а я тут. Когда выключали телевизор и все успокаивались, тогда в доме и за стенами дома сгущалась тьма. Сад превращался в темную чащу, цветник – в дикое поле, окна гасли, превратив придвинувшую ветки сирень в эвкалипт, и дачного участка больше не было: с одной стороны лес и с другой стороны лес.

И только шум ветра, и огромные деревья на фоне темного неба укоризненно качали головой.

И тогда мне становилось страшно.

— У-у! – говорил лес. – Тихой сапой идет, перепрыгнув через высокий забор на задах участка, минуя тополиную алею, давит землянику и цветник, качается на ветвях яблони нечто, чему нет имени. У-у…

Это безымянное нечто пугало больше всего.

Казалось, что не сирень скребет в окно отцветшей уже веткой, а кто-то, внимательно глядящий на тебя из тьмы, елозит скрюченным пальцем по стеклу. Скрип-скрип, говорило крыльцо.

И тогда я вставал и прибегал к бабушке. От тяжких перешёптывающихся деревьев, от скрипа веток в окно, от постанывающего под чьими-то осторожными ногами-лапами крыльца.

И страх отступал.

И на смену ему приходили комары. Ззззззз, зззззз.

— Я сейчас! – говорила бабушка – и вставала, и открывала старый шкаф.

Было ей тогда пятьдесят, и она мне казалась старой. Мне сейчас тоже пятьдесят, и мои детские представления меня не обманули.

Старая бабушка открывала иссохший за долгую зиму шифоньер и доставала оттуда духи «Гвоздика».

Для каких несчастных отчаявшихся женщин они были придуманы, я не знаю. Но комаров они отпугивали всегда.

Обмазанные этой дикой гвоздикой, мы засыпали, и убитые верхними, сердечными нотами и шлейфом аромата комары больше нас не беспокоили.

Больше я нигде не встречал этих духов. Но мне иногда хочется. Кажется, открою скляночку – и придет ко мне привет с того света.

Мне однажды написали в ФБ (когда я рассказал, что иногда во мне проглядывают родовые черты мертвых и живых), что теперь у написавшей всегда запачканы домашние футболки, потому что с недавних пор она стала во время готовки вытирать руки о живот. «Только спустя какое-то время поняла, что повторяю за бабушкой – она вытирала руки о фартук».

Вот это и есть привет с того света.

Кажется, если я найду теперь такой пузырек с тем гвоздичном ароматом, изгонявшим бесов из комаров, возможно, и расплачусь над ним.  А, может, и не расплачусь.

У Бродского есть про это.

Голубоватый ветер
до нас уже долетает.
Земля переходит в воду
с коротким плеском.
Я поднимаю руки
и голову поднимаю,
и море ко мне приходит
цветом своим белесым.

Кого мы помним,
кого мы сейчас забываем,
чего мы стоим,
чего мы еще не стоим;

вот мы стоим у моря,
и облака проплывают,
и наши следы
затягиваются водою.

19 августа родилась моя мама. Дочь той моей бабушки, к которой я прибегал, когда меня начинал пугать ночной перешептывающийся лес, и с которой мы победили всех комаров.
19 августа было недавно, умерла моя мама давно. Если бы представить себе разговор живого с мёртвый (а я в них не верю), то он должен был быть с мамой такой:

— Ну как ты сейчас живешь?
— Счастлив.
— Как твое здоровье?
— Болею.
— А на кого ты сейчас кричишь?
— Да на собачку.
— Помнишь бабушку Сашу?
— Да.
— А меня?
— А тебя смутно.

Зря мы скучаем по тем, кого потеряли. Кому что-то при жизни не додали. Или не успели сказать «люблю».

Встретимся потом друг с другом в раю и отлайкаем.

 

Загрузка...
Загрузка...