Дмитрий Воденников о жизни в двух вариантах.

Был недавно в гостях, сидел за шумным столом, а так как теперь я обычно ранним вечером недолго сплю, то вышел в какой-то момент из праздничной комнаты, прошел по коридору, открыл хозяйскую спальню, закрыл дверь, лег поверх покрывала – и заснул на два часа.

Думаю, гости и хозяева были сильно удивлены: куда я пропал.

Но еще сильнее хозяева были удивлены, куда потом пропала айфоновская зарядка.

Я не виноват. Дело в том, что, когда я прошел в хозяйскую спальню, я всунул в свой разряжающийся телефон торчащий из розетки шнур, а когда меня разбудил мой товарищ, пошедший искать меня по огромной квартире, машинально вынул шнур вместе с телефоном и убрал в сумку. Мы часто так делаем: все беленькие, все заряжают, как их различить?

На следующий день, когда в общем чате стали искать зарядку, я был сильно изумлен, найдя ее в сумке рядом со своей.

Всё одновременно: пришел, как почетный гость, поел, попил, украл шнур, еще и выспался на хозяйской постели.

Не жизнь, а сказка.

И эту сказку мы где-то уже слышали.

«Одна девочка пошла гулять в лес. В лесу она заблудилась и пришла к домику. Дверь была открыта, и девочка вошла. Она поела из большой миски, потом из средней, но самая вкусная каша была в маленькой. Потом она захотела спать, пошла в спальню, пыталась заснуть на самой большой кровати (но было неудобно), затем на средней (но там было слишком мягко), поэтому прикорнула на самой маленькой и заснула».

Дальнейшее вы знаете.

«Кто ел из моей миски и всё съел?» «Кто сидел на моем стуле и сломал его?» «Кто ложился на мою постель и смял ее?» «Кто заряжал от моей зарядки айфон и спер ее?»

Я.

…Жизнь вообще бывает щедра на сюрпризы.

Недавно, например, узнал, что Сталин и Гитлер, оказывается, жили в одно и то же время в Вене и даже, может, встречались в садах Шёнбрунн, где оба любили гулять.

Это было в 1913 году.

Нет, ну только представьте.

Идут будущий отец народов Сталин (правда, тогда его звали Ставрос Пападопулос –  по подложным документам) и тогдашний непризнанный художник  Гитлер, встречаются на песчаной дорожке, поприветствовали друг друга, по тогдашней традиции прикоснувшись пальцами к полям своих шляп, и дальше пошли.

Рядом с молодым Джугашвили идет маленькая девочка – это дочь хозяйки квартиры, которую подпольщик-революционер часто брал на свои прогулки. Он покупает ей в кафе мороженое, девочка довольна.

И вот удаляется в одну сторону Гитлер, в другую – Сталин, девочка прыгает рядом, солнечные пятна на песке, кроны деревьев шумят, летняя резиденция Габсбургов невдалеке.

Тарантино должен был бы снять об этом фильм. И переписать сюжет.

Например, вот так.

… Сперва камера показывает комнату, где сидит молодой мужчина, небольшого роста, худой, чернявый, «некрасивый в бросающейся в глаза чрезвычайной степени». Лицо желтовато, нос похож на клюв, жидкие усики опускаются книзу концами. Глаза у человека черные, не большие, очень пронзительные. Черные всклоченные волосы, очень большой лоб – настолько большой, что эти лобные кости кажутся зачатками двух рогов. Один его знакомый даже скажет потом, что эти «рогоподобные выпуклости, большие уши и небольшая козлиная бородка придавали приближавшемуся ко мне человеку поразительное сходство с чертом, созданным народною фантазиею».

Только сейчас человек не приближается никуда, а сидит.

Входит как раз – другой.

Вошедший смугл, низкоросл, тоже худ, его серовато-коричневая кожа покрыта оспинами. В руках у вошедшего дешевый деревянный чемодан и стакан. А на лице– главная деталь: большие крестьянского вида усы.

Не ожидавший никого увидеть в этой комнате вошедший смотрит на этот стакан в своей руке («кто пил из моей чашки?»), издает гортанный звук, который при определенном желании можно принять за приветствие, подходит к самовару, наливает себе кипятка и молча выходит

Находящийся тут же с козлолобым в комнате еще один человек поворачивается к Троцкому (а это именно он) и говорит, как бы отвечая на его немой, но очевидный вопрос:  –  Это кавказец Джугашвили, земляк; он сейчас вошел в ЦК большевиков и начинает у них, видимо, играть роль.

Кстати, Тарантино смог бы добавить в свой фильм и небольшую любовную линию. Про то, как вошедший со стаканом попытается потом безуспешно соблазнить тамошнюю служанку. Но новый герой (Николай Бухарин) будет иметь у девушки больший успех, за что в последствии, уже в Советском Союзе,и поплатится («кто спал на моей кровати?»).

Но это всё Тарантино придумал бы. Мы-то знаем, чтопусть, по деталям, всё это и правда, но последний вывод – лишь досужие домыслы. Какая служанка, какая Вена, какая старая обидчивая память, когда речь идет о власти и будущей роли отца народов?

Любопытно, что и Гитлер тоже не любил вспоминать о Вене.  Когда он придет к власти, он почему-то прикажет уничтожить все сведения о своей жизни в Австро-Венгрии: все письменные свидетельства будут конфискованы, а всякая публикация о жизни семьи Гитлера и о его юности запрещена.

А ведь в Вене будущий фюрер провел целых пять лет.Откуда такая нелюбовь к тому периоду? Потому что голодал? Потому что пытался стать художником и всё это позорно провалилось? Потому что к концу осени вынужден был продать часть одежды, в том числе и зимнее пальто?  Потому что в итоге он должен был отказаться от дешевой квартиры и в течение трех месяцев бродяжничать, ночуя в парках и по подъездам?

Перед самым Рождеством 1910 года будущий фюрер, совершенно замерзнув в своей легкой куртке, узнал, что для бездомных открылась ночлежка на окраине Вены. Холодным декабрьским вечером Адольф Гитлер уже стоял в одной длинной очереди с другими бродягами и ждал, когда дверь в ночлежку откроется. Когда их всех впустили, Гитлер получил квиток на неделю и койку в огромной комнате. Отстоявший в очереди в общий душ и сдавший одежду на санобработку, Гитлер, страдая от унижения, строем с другими бродягами, как в тюрьме, прошел в столовую, где и получил свой кусок хлеба и миску супа.

Так уж устроена наша историческая память, что мы не можем ему тут сострадать. Удивительным образом не сострадаем мы и всем остальным бродягам, хотя они тут ни причем: Гитлер перетягивает на себя всё. И читая про строй, душ и санобработку, ты сразу вспоминаешь о концлагерях.

Я пишу этот текст, собираю весь этот материал, танцую от украденной случайно мной зарядки – и думаю: почему нельзя было переписать этот сюжет, почему История этого не сделала? Как в фильме «Однажды в Голливуде».

Чтоб убили не Шерон Тэйт, а членов секты Чарльза Мэнсона. Чтоб замерз Гитлер в 1910 в Вене, простудился бы и умер, ну или убили бы его в драке, или выучился на художника наконец.

Пишу и понимаю, что нет, бессмысленно. Все одновременно. Но уже в другом значении: одного неотменимого времени. В одну сторону.

На какую большую или маленькую ни садись кровать. Из какой миски – большой или маленькой – ни ешь.

Что нет на круглом свете такого небесного Тарантино, который эту печальную ленту несправедливого злого подземного режиссёра смог бы так победительно переснять.

Загрузка...
Загрузка...